— Вставай, парень, пора жрать, да на учебу, — сказал Фатахов. В отличие от них татарин, казалось, и не спал, был бодр и подтянут.
— Счес, пойду хоть морду вымою.
Это утро принесло сразу несколько неприятностей и для медиков. Когда настало утро и во всех отсеках загорел свет, то народ первым делом потянулся по туалетам. Но, кое-кому из девушек нужно было и в душ. Лара Динкане, светловолосая финка, быстро разделась, и проскользнула в душевую комнату. И тут же, как была, нагишом, с громким визгом выскочила оттуда прямо в отсек. Через десять минут в душ вошел невысокий, седой человек в синем камуфляже. Николас Варбюрг прежде возглавлял криминальную полицию города Мюнхена, а сейчас всю полицию оставшегося в живых человечества. Вид лежащей лицом вверх убитой женщины заставил его поморщиться. Он коротко выругался, потом обратился к идущему за ним человеку в штатском.
— Я думал, что оставил все это на земле, и такого уже не будет. Что скажите на это, Ганс?
Криминалист Ганс Вансовски, его коллега и друг, мерно кивнул головой.
— Тут и гадать не надо. На лицо типичное удушение. Судя по положению ног, следам спермы на бедрах, дама была изнасилована. До этого, или позже — это уже не так важно. Сейчас узнаем кто это.
Он приложил переносной сканер к браслету убитой.
— Вера Ван-Хоффен, тридцать два года, голландка.
В это же время в одном из отсеков в противоположном конце линкора затосковал высокий, красивый человек с роскошной копной вьющихся волос. Проснувшись, он долго осматривался кругом, и на лице его было выражение жуткой тоски. Потом он вытащил из кармана небольшую, золотую табакерку, украшенную драгоценными камнями, открыл ее, и поморщился. Кокаин кончился еще позавчера, и поэт Тони Эспозито знал про это. В свое время он считался самым талантливым, подающим самые большие надежды поэтом Италии. Его сравнивали с самим Габриэлем Дэ Аннунцио. Потом, правда, критики посчитали, что Тони слишком увлекся купанием в собственной славе, женщинами и наркотиками. Он был красив как бог, столь же талантлив и не менее порочен. Но, сегодня поэт проснулся с полным ощущением бессмысленности собственной жизни. Просто этой ночью ему приснилось Италия, ее голубое небо, зеленые виноградники, розовые стены старых монастырей. Тоска, совпавшая с первым приступом наркотической ломки, вызвала из его груди стон. Это заставило открыть глаза лежащую рядом с Эспозито молодую девушку. Ее звали Бьянкой, и эта шестнадцатилетняя девчушка была последним увлечением сорокалетнего поэта.
— Ты чего, Тони? — спросила она, не поднимаясь с лежанки.
— И голубое небо над Италией, уж не увидит ангелов небес, — пробормотал Тони свои собственные строки, затем вытащил из кармана пистолет, снял с предохранителя, и сунуть его дуло себе в рот. Звук выстрела заставил на несколько секунд замолчать весь отсек, а потом женщины подняли крик. Больше всего кричала последняя подруга Тони. Часть крови и мозга попали на лицо Бъянки, и она орала во все горло, вжавшись спиной в стену отсека.
Через пару минут появились два полицейских, а еще через минуту в медицинском отсеке знали, что у них есть еще одно мертвое тело. Зубова, лично сидевшая в этот момент за монитором, прочитала данные покойного, и тут же взволновалось.
— Полицейский, куда он себе выстрелил? — спросила она в микрофон.
— В голову.
— Это хорошо.
На другом конце линкора ее не поняли.
— Что в этом хорошего, мэм? Тут все забрызгано мозгами и кровью! Это просто ужас.
— Отмоете, — отрезала доктор, — Быстро грузите его на носилки, и бегом сюда! Бегом, как можно быстрей!
Сама же она быстро набрала номер профессора Белова.
— Алексей Иванович, у нас есть донор, свежее сердце. Группа крови третья! Резус отрицательный!
— Я вас понял, Алина. Расконсервируйте генерала. Я буду в операционной минуты через три.
Тело генерала Райта привезли в операционную в том же самом саркофаге консервации. Под выпуклым стеклом, в мертвенно синем цвете лицо Джозефа казалось неестественной формы и цвета. Но, когда по указаниям хасков консервацию отключили и подняли стекло, оказалось, что тело генерала было мягким и даже теплым. Тут же открылась дверь скоростного лифта, это подъехали взмыленные полицейские с мертвым телом на каталке. Через несколько минут сердце итальянского поэта было извлечено из его груди, а через три часа напряженной работы оно уже билось в груди генерала Райта.
В этот же день на линкоре родился первый ребенок, девочка. Матерью ее была молодая перуанка, одинокая. Она была так растеряна, что даже не знала, как назвать своего первенца.
— Да, чего тут думать, — отмахнулась русская акушерка, — назовите ее просто — Земля.
Имя одобрили, и записали в электронные метрики. Тут же на руку девчушки прикрепили именной браслет.
Команда, в которую попал Соболев, училась по двадцать часов в сутки. За эти дни они поняли, что в одиночку управлять такой махиной просто невозможно. Теперь им читал лекции сам командор линкора Эрта.
— А теперь переходим к самому интересному — к ведению огня с помощью импульсного плазмоида. Мощность его вы уже видели на вашей планете, когда одним ударом рукотворной плазмы был уничтожен такой большой город как Москва. Теперь посмотрим, как происходит сражение в космосе.
На экране появилось изображение звездного пространства, а потом — громадный корпус линкора. Он чем-то неуловимо отличался от привычного им вида, но никто не мог понять — в чем. Потом изображение увеличилось, и все увидели, что на борту корабля была нарисована огромная ящерица. Затем экран разрезался пополам, и на второй половине показалась схема размещения кораблей. Это было схождение двух эскадр, в одной было десять кораблей, с другой всего три. Тут же появилась масштабная сетка, и стало понятно, что на самом деле сражение проходило на громадном, по понятиям землян, пространстве.
"Расстояние между кораблями, как между Венерой и Марсом, — понял Соболев. — А между двумя эскадрами, раза в три больше".
— Тогда мы не знали, что хинки установили на свои корабли четыре дополнительных лазера, — продолжил Эрта. — До этого у нас был только один, расположенный в носовой части корабля. И тот предназначался не для боя. Когда корабль входит в сверхскорость, удар плазмы помогает ему разогнаться до нужных скоростей. А когда линкор выходит из сверхскорости, на его пути может попасться какой-нибудь материальный объект, опасный для нашего движения. Например, астероид. Для этого и происходит этот длительный, более минуты, залп плазмы.
— Это происходит автоматически? — спросил Соболев.
— Да.
— А если на пути попадется не астероид, а, например, корабль местной цивилизации? — Этот вопрос задал вопрос Накаями, один из двух японцев.
Эрта вежливо улыбнулся, одним своим узким ртом.
— Это не существенно. Лазер включается автоматически. В любом случае погибали бы оба корабля. А так выживаем мы.
— Жестоко, но справедливо, — согласился Фатахов.
Между тем на экране тройка кораблей начала расходится веером. Один начал уходить вверх, другой вниз.