— Теперь дело за ядерщиками. Они увеличивают мощность. Тут это видно на этой шкале, только в убыстренном варианте. Главное, чтобы вот эти две шкалы шли равномерно.
— А если у них это не получится?
Интра вежливо улыбнулся, как улыбались только хаски — одним ртом.
— По другому невозможно. Если красная шкала обгонит синюю, то реактор взорвется.
— Да, ласковая перспектива, — пробормотал Соболев.
— Но вы не беспокойтесь. Параметры разгона определены тысячи лет назад, заданы в память компьютера один раз и навсегда. У нас не было проблем с системой разгона за последние три тысячи лет.
В этот же день Душан Зорич зашел в медицинский отсек. Там он увидел Ванессу Райт.
— Как он? — спросил он Ванессу.
— Гораздо лучше. Сегодня я даже немного поговорила с отцом.
Они подошли к большому боксу, изнутри светящемуся розовым светом. Джозеф Райт полулежал на хитроумном устройстве, с массой подключенных трубок и проводов. Увидев за стеклом лицо знакомого человека, он чуть улыбнулся и слабым движением руки поприветствовал полковника.
— Генерал, я рад снова видеть вас на этом свете, — сказал серб в микрофон переговорного устройства.
— А я думал, что я уже никому не нужен, — тихо ответил Райт, но связь была взаимной, и динамики четко донесли его слова до ушей собеседника. Зорич тут же попробовал рассеять пессимизм американца.
— Что вы, генерал! Нам еще воевать и воевать, и вы нам нужны больше, чем целая дивизия спецназа. Поправляйтесь. Мы очень вас все ждем.
Зорич прощально махнул рукой командующему. Они с Ванессой отошли в сторону, и Зорич спросил Алексея Белова, хирурга, сделавшего эту операцию: — Как быстро он встанет на ноги?
— Думаю, что быстрей, чем мы предполагали. Эти инопланетные инкубаторы творят чудеса. С синим цветом, те сохраняют тела в сохранности, а вот этот цвет, розовый, как-то настраивает организм на выздоровление.
— Что, только цвет, и все?! — поразился серб. Хирург в ответ рассмеялся.
— Нет, что вы! Тут целая система биологических полей. Обычно мы на Земле имели такую практику давать пациенту специальные препараты, понижающие иммунитет, что бы организм не отторг новое сердце. Это очень опасно, любая простуда может обернуться смертью больного. Тут же ничего этого не нужно. По моим ощущениям, выздоровление идет раза в два быстрее обычного. А я занимаюсь пересадкой сердца уже двадцать лет. Через полгода он будет здоров как новобранец.
— Это хорошо. Это просто отлично.
Хирург тут же подсказал Райту еще одну идею.
— Кстати, история с генералом подсказала нам идею консервировать умерших. Их скопилось уже прилично, и мы думали, как их захоронить. Но, теперь мы уже рассматриваем их как доноров органов для смертельно больных, и помещаем в саркофаги сохранения.
— Разумно. Сколько умерло за этот период?
— Семнадцать человек. В основном сердце. Люди не выдерживают стресса, и умирают, как ни странно, больше молодые. Тридцать-сорок лет максимум.
— Много, — огорчился Зорич.
— Но и родилось уже десять человек, — добавила подошедшая Алина Васильевна. — А на подходе тысячи младенцев. Скоро придется создавать отделение для новорожденных, педиатрское отделение.
— Это хорошие хлопоты.
— Да, но опять нужно место.
— Найдем. Ради этого найдем.
Зорич пошел дальше, в отсеки, где размещались самые разные лаборатории. Туда можно было проникнуть только избранным, таким, как Зорич. Сама обстановка его завораживала. Десятки каких-то странных приборов, боксов за прозрачным стеклом, где находились не менее странные инструменты. Что чуточку приземляло все это — земные ученые. Десятки людей сновали из отсека в отсек с озабоченным видом. При этом сам вид ученых заставил Зорича поморщиться. Он и на Земле считал их чокнутыми, а тем более здесь, где им не нужно было уже подчиняться нормам морали. Эти небритые, нестриженные люди были одеты кто, во что горазд, от рваных халатов и комбинезонов, до каких-то невозможных хламид. Трое из них, невольно загородившие дорогу сербу, с интересом рассматривали что-то в руке одного из них. А тот подбрасывал в руках неправильной формы слиток характерного, желтоватого цвета.
— Вот, братва, вечная мечта алхимиков свершилась. Преобразование в золото обычного железа.
— Да, эту штуку бы нам лет десять назад да нам в Питер.
— И дали бы нам тогда те же лет десять на Колыме.
Зорич хорошо знал русский, поэтому, когда из очередного отсека вынырнул Майдачный, он подцепил его за лацкан его спецовки, и спросил: — Скажите, Валерий, чем занимаются у вас эти трое?
— Эти? Эти у нас осваивают молекулярный модулятор.
— Что это такое?
— Ну, это прибор, который перестраивает материю на атомном уровне. Из одного металла можно сделать другой.
— Да, я это уже видел. Они сделали из него золото.
— Получилось!? — Обрадовался Майдачный. — Наконец-то! Здорово! Золото нам нужно для производства скафандров-невидимок. Эту блестящую оболочку делают именно из него. А запасы золота у нас, как назло, кончились. Молодцы.
В это время они подошли к самому тихому месту в лаборатории. Там перед голографическим экраном сидел невысокий паренек, с каким-то завороженным видом рассматривающий мелькающие на экране картинки и страницы текста. Судя по скудному костюму — повязке на бедрах и ожерелью из акульих зубов, это был житель такой-то тропической страны. Да и смуглая кожа, курчавые волосы и толстые губы не оставляли никаких сомнений в его происхождении. Во всем этом Зорич так же нашел повод придраться.
— Вы что тут, экскурсии водите? Развлекаете молодежь картинками?
Майдачный прижал палец к губам и за руку оттащил серба в сторону.
— Это сам Нкомо, — сказал он даже с каким-то благоговением.
— И что этот ваш Нкомо? Родственник Бога?
— Примерно так. Абсолютный гений. Обычный рыбак из прибрежной деревушки в Новой Гвинее, всего пятнадцать лет. Английский разговорный выучил за два дня, за неделю освоил алгебру, сейчас кончает высшую математику и ядерную физику. Причем не нашу, а их, хасков. Все то, что мы знали про Пифагора и Леонардо — фигня по сравнению с этим парнем. Он ведь не просто так смотрит картинки, он все это читает и запоминает.
Вот теперь поразился уже Зорич.
— С такой скоростью?!
— Именно! Кроме того, он еще и счетчик.
— То есть?
— Он не только знает математику, но и мгновенно перемножает в уме любые сочетания цифр. Шестизначные, восьмизначные. Обычно у людей это не сходиться, человек либо математик, либо счетчик. А тут повезло. Мы потом за ним на компьютерах проверяли его расчеты часами — все точно до двадцатой цифры после запятой. У него в голове не просто компьютер, а суперкомпьютер.
Зорич сдался.
— Ну, хорошо. Проводи меня к выходу, а то я, кажется, заблудился тут у вас.
Затем Зорича интересовал ангар в центре линкора. Там он уже застал Манштейна, незнакомого ему хаска, и группу мальчишек. В центре ее стоял невысокий, русоволосый мальчишка лет десяти. Он с интересом рассматривал небольшое табло с рядом инопланетных символов.
— А, Иван, привет.
— Привет! — Мальчишка по взрослому, как старому знакомому пожал руку полковнику.
— Иван, так ты понимаешь, что это такое? — спросил мальчишку Манштейн, показывая пальцем на табло.
— А че тут понимать? — Хмыкнул тот. — Вот это единица, вот это двойка. А это вот ихние буквы. Это как наше «а», а вот это — «б». Тут только нет «ш», «ч», "щ".
— Это, в самом деле, так? — спросил Манштейн хаска. Тот утвердительно кивнул головой, его лицо выглядело удивленным.
— Так вы тоже не знаете, что тут, в контейнере? — спросил его Зорич. Тот отрицательно покачал головой, потом пояснил:
— Их должны были выгрузить с остальными контейнерами, еще там, на Юпитере, но тут началась загрузка ваших грузов. А хаск, который этим занимался, он заболел одним из первых, и уже лежит в саркофаге. Он один знал шифры к этим контейнерам и знал, что там внутри.