— Чего такое? — испугался старик.
Семен мычал, объяснял ему по-своему и показывал мою косынку. Дада хохотал.
— Вставай. Смотри, какой ветер большой. Деревом задавит.
Вскоре пришли Колосовский с Динзаем. Узнав о происшествии, посмеялись. Пока мы готовили «сило», кипятили чай, Динзай бродил по берегу, ловил рыбу. На удочку он подцепил двух хариусов.
— Вот хорошо! Сейчас самое время талу кушать, — приговаривали удэгейцы.
По случаю дня рождения Колосовского я приготовила сладкий чай. Обед прошел второпях. Ветер усиливался, а нам ведь нужно было добраться сегодня до второй лодки. За обедом Колосовский сказал, что его предположения относительно Правого Хора подтвердились.
— Это самостоятельный приток. Его можно было бы назвать как угодно, только не Правым Хором. Вы видите, что на всем этом участке долина Хора имеет явно выраженное направление. По своему геоморфологическому характеру это так называемая долина размыва. А вот у Правого Хора долина широкая, заболоченная. Там другой ландшафт. Кроме того, запас воды в нем гораздо беднее в сравнении с Хором. Можно было бы сделать химический анализ воды. Но ясно и так, что Правым Хором этот приток назван по какому-то недоразумению.
— Значит, Правого Хора не существует?
— Выходит так. Во всяком случае, роль у него не та, которая изображена на географической карте.
Через несколько минут, гремя посудой, мы стали укладывать вещи на бат. Все это делалось необычайно оживленно, со смехом, с шутками, несмотря на то, что ветер, казалось, грозил обрушить на нас весь береговой лес.
— Э, теперь быстро ходи! — радовался Дада, стоя на корме бата с веслом в руках.
Мы устроились в лодке все пятеро и стали спускаться вниз по реке. Хор был маленький, но прыткий. Мы едва успевали отводить от себя ветки деревьев, чтобы не хлестали по лицу. Навстречу бежали взлохмаченные ветром березы, покрасневшие кусты кизильника, стелющийся волною вейник. В сумерках мы пристали к правому берегу, безуспешно стараясь отыскать для ночлега хотя бы маленькую косу. Вопреки таежным правилам, пришлось располагаться в лесу.
— О, здесь немножко страшно будет, — говорил Динзай, оглядывая высокие ели, возле которых мы кое-как развели костер.
Из темной глубины леса с грохотом катилась буря. Как будто где-то работала артиллерия. Раскатистые залпы один за другим сотрясали воздух. Шел ветровал. Под его порывами теперь уже не только сухостойные стволы ложились на землю, гибли лесные великаны, живые деревья и, падая, издавали оглушительный треск. Почти всю ночь мы не спали. Удэгейцы говорили, что после этой бури увеличатся заломы, появятся новые препятствия на пути. Однако все были настроены бодро. Едва забрезжил рассвет, мы двинулись в путь.
— Хорошо бы успеть добраться до рации, — говорил Колосовский, поглядывая на часы. — Скоро ведь наше время.
На этот раз мы не успели воспользоваться радио, так как задержались в пути. Неподалеку от ельника, где под опрокинутым батом безмолвствовала «Тайга», мы два раза разбирали залом, образовавшийся после бури.
Едва добрались до рации, Колосовский попробовал наладить связь, но никто не отозвался, так как наше время давно вышло. После бури в ельнике было тихо. Ветер уронил шесты, на которых Динзай оставлял ботинки. Но лес стоял все такой же величественный, гордый, каким мы его увидели в первый раз. Спешно собрав вещи, мы погрузили их на два бата. На одном расположились Колосовский с Динзаем, на другом мы с Дадой и Семеном.
Незадолго перед тем как отправиться, Фауст Колосовский попросил Динзая обстрогать один шест и с помощью рулетки разметил на нем деления красным и синим карандашом.
— Вам небольшая нагрузочка в пути, — сказал он, подходя ко мне с листом бумаги, разграфленным на четыре графы. — Будете вести промер реки. Не возражаете?
— Но я не знаю, как это делается. Объясните.
— Хорошо. Только заготовьте себе еще несколько таких листов, чтобы хватило до вечера.
Я сшила листы в тетрадь, расчертила их карандашом и, уяснив свои новые обязанности, села в лодку. День был холодный, с дождем, к тому же от быстрого движения по реке лицо обдавало ветром. Не прошло и часа, как я почувствовала, что замерзла. Через каждые пятнадцать метров надо было опускать в воду трехметровый шест с делениями и записывать глубину реки, ширину ее (хотя бы на глаз), особые примечания. Шест был мокрый. Холодная вода стекала с него на брюки, они прилипали к коленям. Без перчаток руки озябли, пальцы не слушались. Дада направлял бат поперек волны. Это замедляло наше движение, не говоря уже о том, что требовалась большая сноровка батников: я просила вести бат как можно прямее. Вода относила его в сторону. Дада сердился: