— Да, да… — поддержала Лидия Николаевна. Она уже успела сегодня заложить в гербарную папку новые растения и теперь заканчивала их описание. — Хочется послушать, как здесь открыли школу.
История была длинная. Пришлось рассказывать ее до глубокой ночи. Я слышала ее из уст самого Масликова несколько лет назад.
Анатолий Масликов воспитывался в детском доме. Когда он окончил среднюю школу и ходил по улицам Переяславки, еще не зная, как сложится жизнь, его пригласили в райком комсомола. В юности открывается много дорог. Выбирать трудно. Поэтому он даже почувствовал облегчение, встретив открытый, умный взгляд секретаря райкома.
— Я готов ехать туда, куда вы находите нужным меня послать, — ответил Масликов на вопрос о том, что он намерен делать.
— Хорошо. — Секретарь испытующе посмотрел на низкорослого, коренастого юношу в клетчатой рубашке. — Мы решили послать тебя учителем в удэгейское стойбище. Что ты скажешь?
— Я согласен!
Секретарь пожал ему руку.
— Только учти, дорогой товарищ: работать и жить тебе придется в необычных условиях. Тайга, притом глухая тайга. Подбирай себе воспитателя в интернат, бери с собой все, что необходимо, и отправляйся.
Из райкома комсомола Масликов вышел взволнованный. Первое, что, ему казалось, сейчас же надо было сделать, — это пойти к своему старому учителю Вадиму Григорьевичу поделиться с ним новостью и, может быть, попросить совета. Учитель встретил его ласково. Это был один из тех педагогов, которым ученики отдают свои безраздельные симпатии. Весь вечер они говорили на педагогические темы. Расставаясь, обнялись. Учитель сказал:
— Помни, что этим людям ты несешь не только знания, но и душу. Желаю тебе счастливого пути!
В тот же вечер Масликов встретил своего товарища Георгия Кузьмина и уговорил его поехать в стойбище. Через несколько дней друзья уже плыли по реке в удэгейской лодке. Бат был тяжело нагружен. Поднимались на шестах медленно. Только на девятые сутки достигли стойбища.
Подплывая к нему, они еще издали услышали странный шум, как будто кто-то неистово ударял железом о дно кастрюли и в то же время бил в барабан.
— Что это? — разом спросили друзья своих проводников.
— Сама (шаман), — отвечали удэгейцы.
Оказывается, шаман совершал очередное камланье перед началом рыбной ловли. Чем-то первобытным, сказочным повеяло от потемневшей после заката реки.
Когда бат причалил к берегу, уже стемнело. Где-то вдалеке лаяли собаки. Кто-то кричал за рекой на непонятном языке, и в ответ откликалось лишь эхо. Пришли два охотника. Постояли и, не сказав ни слова, скрылись так же незаметно, как и пришли.
Гостей никто не встретил. Разгрузив бат, проводники отправились, как видно, в свою юрту, а Масликов и Кузьмин, оглядевшись кругом, пошли в школу.
Это был совершенно пустой дом. Необжитостью, затхлым воздухом веяло от стен. Со свечой в руках друзья обошли просторные классы. В одном из них расположились на ночлег и долго обсуждали свое положение: с чего начать?
Утром к ним явился председатель совета Ватану Кялундзюга. Он сообщил, что все охотники с семьями ушли далеко по рекам и, чтобы собрать детей в школу, надо прежде разыскать кочевья.
— Здесь уже был учитель, — сказал, усмехаясь, председатель совета. — Может быть, в столе найдете списки учеников…
Действительно, в одном столе Масликов обнаружил кое-какие «документы». Наиболее выразительным из них была азбука наказаний. На листе бумаги, расчерченной вдоль и поперек, стоял столбик фамилий. Против каждой фамилии были написаны условные обозначения. Плюс означал таскать дрова, треугольник — воду, кружочек — подметать пол, минус — удар линейкой по голове. Какой-то проходимец, назвавший себя учителем, подвизался здесь несколько месяцев, обирая темных людей.
— Трудно будет собрать учеников, — сказал Кузьмин.
Через несколько дней учителя отправились в тайгу. Они уходили в разные стороны, договорившись встретиться здесь не позднее чем через два месяца.
В юртах, пропахших дымом, русских встречали радушно. Но как только они начинали говорить о школе, удэгейцы опускали глаза.
— Наука не помогает лучше охотиться, — сказал Масликову один старый охотник.
— Но зато помогает лучше жить, — ответил учитель.
— Все равно дети наши не привыкли грамоту знать. Голова болеть будет. Больно бить палкой по голове. Пускай лучше охотятся, — уверяли его родители.