Знания учителя казались им безграничными. Немудрено, что обращаться к нему по всякому поводу вошло у них в обычай. У одной удэгейки родилась девочка. На другой день после того, как женщина вернулась из больницы, она прибежала в школу.
— Анатолий Яковлевич, как назвать девочку?
— Ну как? — задумался учитель. — У вас есть много хороших имен: Даняка, Лади, Агня, Ланчака — смотрите, какие красивые имена.
— Нет, — возразила женщина, — я хочу назвать по-русски.
Позднее учитель узнал, что все удэгейские имена оригинальны. Если в Гвасюгах есть Хабала, то ни на Самарге, ни в Тернейской бухте, ни в бакинских лесах никогда уже не встретишь другого такого имени. Между прочим, страсть ко всему русскому проявлялась у них тем сильнее, чем больше жизнь открывала перед ними новые явления и вещи. У многих удэ русское имя становилось вторым именем, Кяундзю звали Костей, Сидимбу — Сашей, Даняку — Татьяной. Новая жизнь поражала удэгейцев на каждом шагу. Появлялись в магазине товары — и люди сбегались толпой смотреть на них, иногда не зная, где и как применить купленную вещь. Шли к учителю, спрашивали. Учитель объяснял каждую мелочь, вплоть до того, как сварить компот или кисель, как пользоваться часами.
Шли годы. Из школы, как из светлого родника, удэгейский народ черпал культуру, сохраняя, однако, наивное, почти детское отношение ко всякому новшеству. Когда в стойбище организовалась комсомольская ячейка, поступило сразу несколько заявлений. Вслед за тем еще и еще. Секретарем был Кузьмин. Как-то вечером пожилая удэгейка Киди, встретившись с ним на улице, смущенно протянула ему записку. Он развернул ее. Это было заявление, написанное, очевидно, по просьбе женщины кем-то из учеников: «Принимайте меня в комсомольцы. Я тоже хочу носить значок». Учитель еле сдержал улыбку. Он объяснил женщине, что она не подходит по возрасту. Та не обиделась и кивнула головой в знак того, что понимает. И всюду, на всех коллективных стрельбищах, молодежных играх, на собраниях, она неизменно присутствовала, так же как и все пожилые удэгейцы.
Однажды школьники сказали, что приехал с Самарги сильный шаман. Он будет лечить больного старика. За рекой возле одинокой юрты собирался народ.
— Пойдем посмотрим, что там такое, — предложил Масликов своему другу.
Они отправились. За лесом, словно большой костер, догорал закат, как всегда по осени щедрый на краски. В юрту набилось много зрителей. Едкий запах багульника шел от огня. Шаман был одет в короткую юбку из нерпичьей кожи, окаймленную пестрым орнаментом, изображавшим птиц и зверей. Поверх юбки неуклюже торчал халат, подпоясанный широким поясом, увешанным сзади железными трубками, которые во время пляски издавали звон, лязг. На голове у шамана была страшная маска, и от косматой шапки до плеч спускались ленты из стружек. Перед тем как началось камланье, шаману разогрели бубен над костром и какая-то старуха подала ему колотушку.
Шаман сел у огня, подобрав под себя ноги. Больной лежал в углу на шкурах. Шаман начал свои причитания, вслед за ним стали повторять какие-то непонятные слова многие старики и старухи. Но вот шаман поднялся над костром и закружился, отчаянно ударяя в бубен. Все громче и громче становилось его пение. В такт словам он подпрыгнул и закрыл глаза.
— Начинается полет в загробный мир, — шепнул Кузьмин.
Шаман действительно изображал путешествие в царство теней. Преодолевая на своем пути множество препятствий, он должен был отыскать и возвратить больному его душу. В продолжение всего камланья Масликов, наблюдавший за бешеной пляской шамана, не упускал, однако, из виду своих учеников, которые стояли тут же, дрожа от страха. Шаман «опустился на землю», прыгнул в середину костра, разметав ногами тлеющие уголья. Масликов потянул друга за руку. Они вышли. Вслед за ними выбежали дети. Тяжелое, мрачное впечатление надо было чем-то развеять. Масликов молчал.
— Вот был бы сейчас баян, — заговорил Кузьмин, подымаясь на крылечко школы, — честное слово, сейчас бы заиграл так, что лес и горы бы дрогнули…
На следующий день хоронили старика. В могилу сложили все предметы умершего, которыми он пользовался при жизни, кроме ружья, — с ружьем душа не попадет в загробное царство. Гроб был сделан из старого кедра в виде лодки, на случай если душе придется плыть по воде. Под двускатной крышей, прикрывавшей могилу, удэгейцы оставили охотнику нарты, весла, острогу, копье и стрелы.
— А ты знаешь, почему они так хоронят ребятишек? — сказал как-то Масликову Кузьмин, имея в виду недавний случай, когда они остановились в лесу на кладбище, увидев в развилках старой липы сверток, оказавшийся детским трупом. — Мне Джанси Кимонко рассказывал, что, по старым законам, ребенка нельзя хоронить в земле, иначе не будет детей. Ужасно дико!