Старый мудрец Гольду, приехавший из тайги с ружьем, взял слово:
— Вот я вижу, вы, молодые удэге, стоите тут все здоровые, сильные. Вы теперь умеете не только охотиться, вы узнали науку, светлую жизнь узнали, музыку и песни. Вы теперь носите белые рубашки с галстуками, женщины в шелковых платьях ходят. Кто дал это? Советская власть дала! А вдруг придет фашист, отнимет все это и скажет: «Идите опять в тайгу, живите в юртах». Что мы скажем? «Не надо старой жизни!» — скажем. Так берите оружие, удэгейцы, идите стрелять фашиста! Удэгейцы умеют стрелять зверя!
А после собрания к Масликову один за другим подходили молодые и старики с одним и тем же вопросом:
— Как пойти на фронт?
Учитель объяснял, что пойдет тот, кого позовет Родина. А пока надо всем хорошо работать и этим помогать нашей армии.
Наступил день, когда из стойбища отправилась группа призывников, в том числе и Джанси Кимонко. Потом получил повестку учитель. Удэгейцы, привыкшие к своему русскому другу, заволновались. Они написали даже коллективное прошение оставить Масликова. Узнав об этом, учитель спокойно заметил:
— Этого делать не надо, товарищи. Родина позвала меня, и я должен итти.
Тот день, казалось, измерил всю глубину любви к нему обитателей стойбища. Учитель заходил прощаться почти в каждую избу, и трогательным было расставание. В каждой семье его усаживали за стол и угощали. Школьники толпой следовали за ним всюду. Провожать учителя отправились десятки людей. Рядом с ним шла его жена, удэгейка Лидия. Учитель нес на руках маленькую дочку. Старшая шагала впереди. Когда учитель оглядывался, он видел, как в воздухе мелькали белые платки. Наконец скрылось из виду селение, вот уже показалась заимка, где столько раз учителю приходилось бывать в эти годы. Тут с удэгейцами он учился бить острогой рыбу. Здесь неподалеку он показывал им, как обрабатывать землю. Здесь он плакал от радости, когда встретил почтальона, плывшего по реке с газетами в руках, и узнал, что Советское правительство наградило его, учителя из далекого стойбища, орденом Ленина.
Стойбище осталось в его памяти на всю жизнь. В дни войны к удэгейцам часто приходили письма от Масликова. Жена учителя читала их вслух. Удэгейцы слушали, говорили:
— Вот видите, Анатолий Яковлевич пишет: женщинам тоже надо итти охотиться. Значит, так надо…
Письма в Гвасюги приходили отовсюду. Писали питомцы школы — фронтовики. Суровые и жизнерадостные, глубокие и непосредственные, эти письма были трогательны и по тому, как в их безыскусной орфографии русские слова порой смешивались с удэгейскими, по тому, как ярко выражалось в них чистое, сыновнее чувство любви к своей Советской Родине.
Врожденные охотники и следопыты, удэгейцы проявили себя в боях великолепными разведчиками, стрелками. Вместе со всей Советской Армией они входили в логово фашистского зверя и добивали его там. Многие из них во время войны с Японией были на маньчжурской земле. Сам учитель тоже стал воином.
Я встретилась с Масликовым в поезде. Он сидел в шинели с капитанскими погонами, вспоминал обо всем подробно и радовался, что десять лет, прожитых с удэгейцами, не прошли бесцельно.
— Если будете в Гвасюгах, — говорил на прощание Масликов, — передайте привет всем. Вы знаете, недавно Василий Кялундзюга прислал мне письмо. Он ведь в Берлине побывал! Это тот самый Вася — сын Дзолодо, который в детстве боялся школы.
Я вспомнила об учителе Масликове, когда впервые увидела Василия. Он пришел к нам в редакцию вместе с Хохоли.
— Разрешите войти? Здравствуйте!
Он снял шинель, пригладил расческой непослушные, торчащие щеткой черные волосы и заговорил бойко, отрывисто. Вспоминал свое детство, смеялся над тем, как в шесть лет родители уже подыскали ему невесту, как в школе весь первый год он почти не учился, а забавлялся охотой, тайком от учителей бегал рыбачить. Разве он думал тогда, что ему придется побывать и в Румынии, и в Польше, и в Германии!
— Много раз приходилось в разведку ходить, — рассказывал он. — Один раз на снегу пролежал всю ночь. Ну, все ж таки взял «языка». Цопнул его — и порядок. Правда, меня командир на время потерял, думал, что я замерз. Когда прихожу, он удивился. Я смеюсь. Говорю ему: «Я же охотник, таежный житель!» Вот такое дело было. Спрашиваете, как за границей? Ну что Берлин? Город большой, а дома все в одну серую краску, темные. Чужой город. И вообще за границей совсем не то. Каждый оттуда рвется домой. Правильно сказал Маяковский, что можно было бы жить в Париже, если бы не было такой земли — Москва. Не помню точно, так, нет?