Правление колхоза решило выделить двух доярок, которые учились бы у русской женщины. Когда она уехала, доить коров стали удэгейки. Один раз корова переступила с ноги на ногу и опрокинула ведро с молоком. Новая доярка, Дуся Кялундзюга, испугалась, бросила все и с криком побежала по стойбищу: «Не буду больше доить!»
Случай этот обсуждался на общем колхозном собрании. Мирон Кялундзюга и доярке хотел сделать внушение и сам толком не знал, что же предпринять. «Чорт знает, как быть? Чего боимся? Наверное, надо привязывать к дереву, что ли. Не будем же мы всем колхозом ее за вымя тянуть».
На помощь пришли учителя. Они сами доили коров и продолжали приучать к этому удэгейских женщин.
Когда, раскорчевав тайгу, они в первый раз выехали в поле, Масликов показывал удэгейцам, что надо делать. Он сам шел за плугом, а они смотрели на него и смеялись ото всей души, как дети. Но он терпеливо учил их и пахать и сажать овощи. Теперь все знают, как это делается. В любой избе вам подадут на стол мясо с картошкой, приправленные лесным луком и перцем. Непременным продуктом питания стало молоко, а удэгейские дети предпочитают его мясу.
В первые годы войны, пока Мирона еще не призвали в армию, он оставался на посту председателя колхоза. Вместе с Джанси Батовичем они проводили большую работу.
В простенке между окнами висит под стеклом благодарственная телеграмма от товарища Сталина, адресованная Мирону Кялундзюга и Джанси Кимонко. Удэгейские колхозники тоже отдавали в фонд обороны свои трудовые сбережения.
Мирон, потянувшись к тарелке, сказал:
— Почему так плохо кушаете, товарищи! Русская пословица как говорит: песнями нельзя накушаться? Правильно?
— Пословиц много, Мирон, — заговорил вдруг Федор Иванович Ермаков, блеснув очками. — Говорят еще так: «Не единым хлебом сыт человек». Понимаешь?
— Это верно! — поддержал Джанси, расхохотавшись.
Надежда Ивановна, сидевшая рядом со мной, посмотрела на Ермакова долгим, удивленным взглядом и шепнула мне:
— Федя никогда за словом не лезет в карман. Вот веселый человек, прямо не знаю, что такое…
— Поэтому, — продолжал Федор Иванович, — следующим номером нашей программы будут песни Джанси Батовича. Просим! — и всплеснул руками, захлопав изо всей силы.
— Просим! Просим! — закричали все сразу.
Джанси поднялся, смущенно оглядываясь по сторонам. Мирон встретил его восторженными глазами, все еще продолжая аплодировать. Мирон и Джанси любили друг друга. В старину не было такой дружбы между мужчинами из рода Кялундзюга и из рода Кимонко. По внешнему виду и по характеру они были не похожи один на другого, как несхожи между собой угловатая и волнистая линии.
— Я спою вам свою песню, — сказал Джанси.
И вот песня полилась весело, звонко:
— Ая! — крикнул старый Гольду. — Хорошо!
— Вот видите! — воскликнул Федор Иванович, когда Джанси, взволнованный одобрительным гулом, сел на прежнее место. — Теперь такому парню котел не поможет, наверно, а? Ты слышишь, Сида? Учти это дело.
— Да… — подтвердила Надежда Ивановна. — Теперь наши девушки смотрят, как парень — хорошо работает в колхозе или плохо? Совсем другое дело. Котел ни при чем.