Четыре дня мы поднимались до устья Сукпая. С утра до позднего вечера шли вверх по Хору, останавливаясь лишь для обеда где-нибудь на косе. От шестов у батчиков на руках появились мозоли. Как-то вечером Василий спросил, нет ли у нас вазелина, и тут же объяснил, для чего:
— Немножко будем ладони мазать, потом горячим камнем натирать. И порядок.
На перекатах хотя и было мелко и неопасно, но страшно тяжело продвигать бат. Тогда мы тоже стали браться за шесты.
Первым подал пример Нечаев. Все чаще перед нами появлялись теперь протоки. Сокращая путь, Дада опытным глазом отыскивал эти протоки, иногда настолько узкие, что приходилось то и дело обламывать сучья деревьев, чтобы пройти под навесами. В иных местах протоки были расчищены. Заметив свежий след топора, Василий восклицал:
— Э! Видите? Опять Ермаков рубил.
Действительно, Ермаковы двумя днями раньше здесь проходили.
Хор принимал все более бурный характер. Старицы, прежде встречавшиеся на пути, исчезли из виду. То справа, то слева к реке подходили высокие каменистые склоны гор, поросшие мхом, звенели ключи. Холодом веяло от камня, обнаженного бешеной работой воды. Берущий начало где-то в горах Сихотэ-Алиня Хор мчится то вдоль горных складок, то поперек, давно когда-то порвав каменные цепи. Принимая в свои воды другие реки, ключи, он удваивает силы и мчится, увлекая за собой камни и деревья.
Однажды, когда нам пришлось прорубать на пути небольшой залом, в протоке мы увидели огромное дерево, поваленное водой. На стволе его можно было троим стать в ряд. Это был тополь Максимовича, названный так по имени одного из первых исследователей Дальнего Востока. Тополя эти встречались нам, пока мы плыли к устью Чукена. Не доходя четырех-пяти километров до устья, мы остановились на обед, причалив к широкой песчаной косе.
— Будешь смотреть стойбище? — спросил меня Дада и, подозвав Василия, отвязал оморочку.
Через несколько минут мы с Василием плыли по тихой протоке, заросшей камышом и осокой. Вокруг было необычайно тихо, и только всплески весла нарушали тишину. Василий то оглядывался по сторонам, то смотрел на воду, прозрачную как стекло.
— Наверно, здесь рыба есть, — почему-то шопотом заговорил Василий.
Поставив сетку, мы сошли на берег и едва-едва пробрались сквозь густые заросли крапивы. Ни звука, ни шороха. Мы подошли к первой избушке, до крыши заросшей диким виноградом, и остановились. Неподалеку от нас на деревьях белели медвежьи черепа.
— Идемте дальше, — сказал Василий, раздвигая кусты.
Это было заброшенное удэгейское стойбище. Еще несколько лет назад здесь жили охотники, именовавшие себя чукенскими. Вот изба, окруженная густой зеленью. Неподалеку — амбарчик на сваях, заросший крапивой и вейником. Ни просеки, ни тропы. Я иду вслед за Василием. Он шумно раздвигает кустарник. Все вокруг молчит, даже птиц не слышно. Тишина такая, что весь этот дремлющий, неподвижный лес с деревьями, на которых ни один лист не шелохнется, с медвежьими черепами, белеющими на ветвях, кажется небылицей.
— Идите сюда, — тихо говорит Василий, уже стоящий на пороге избы.
Продираясь сквозь высокую крапиву у самого крыльца, я едва не споткнулась о железную мотыгу, проржавевшую от дождей. Рядом с мотыгой валялся скелет какого-то зверька, а чуть подальше детская игрушка — маленький голубой автомобильчик. Откуда это?
Между тем все здесь имело свою историю. Стоило войти в избу и поглядеть на сваленные в кучу столы и ящики, на шкафчик, в котором лежат запыленные листки тетрадей, исписанные по-удэгейски, с отметками русского учителя, наконец на стены, еще хранящие следы от плакатов и лозунгов, чтобы ощутить то недавнее время, когда бывшие кочевники обитали здесь, впервые приобщаясь к новой жизни.
— Вот как жили раньше, — показывая на развалившуюся юрту в отдалении, сказал Василий и поморщился. — Разве можно сравнить с Гвасюгами?
Захватив с собой несколько исписанных тетрадей, я пошла вслед за Василием. У левого берега протоки он полчаса назад забросил сетку. Мы дважды обошли ее на оморочке из конца в конец, тревожа шестами илистое дно. В сетке запутались три ленка. Василий бросил их на дно оморочки, предварительно оглушив каждого ударом весла по голове, затем направил оморочку вдоль протоки. Трава, шурша, задевала о борта нашей легкой лодчонки — настолько узок был проход.
— Ого! — воскликнула Намике, когда я стала показывать им тетради, найденные в заброшенном стойбище. — Это моя тетрадка!