Дада стоял у самой воды, чуть поодаль от нас, мечтательно смотрел на небо и молчал. Джанси Кимонко был прав, когда говорил о нем, что старик не любит разговаривать. В самом деле, вот уже несколько дней мы плывем по реке в одной лодке, но я еще ничего не знаю о Даде, кроме того, что он был проводником у Арсеньева в его последнем путешествии и что в колхозе «Ударный охотник» Дада один из лучших охотников. Правда, за это время я успела заметить: Дада был человеком исполнительным, строгим, но никого не осуждал, и если между удэгейцами возникали порой конфликты, он никогда не вмешивался в разговор. Завоевать его расположение было нелегко. Однако молчание Дады никого не угнетало. Утром, отправляясь в путь, старик черпал веслом воду и пил с весла, подхватывая капли на лету и приговаривая:
— Эх, хорошо!
От устья Чукена долина реки, суживаясь, потянулась на север. Крутые, каменистые склоны правого берега с неровными обнажениями горной породы стали чаще вставать на пути. Мы пристали к левому берегу, и если бы Дада не сказал мне, что за кустами, недалеко отсюда, — бывшее стойбище Верхнее Богэ, никто бы и не подумал сойти на берег. Мы отправились смотреть стойбище, покинутое удэгейцами около двадцати лет назад. Ничего, кроме развалившихся амбаров и юрт, не нашли. Без тропы, пробираясь сквозь колючие кусты шиповника и малины, добрались мы до разрушенной юрты. Дверь от нее валялась в десяти шагах, балки давно подгнили и упали. Это все, что осталось от стойбища Верхнее Богэ. Кстати сказать, на карте, которой мы располагали, оно было помечено ниже Чукена, хотя Чукен мы миновали еще вчера. Пришлось внести исправления.
Еще издали мы стали искать глазами вершину Черинайской горы. Бинокль переходил из рук в руки, но домик, который якобы видел отсюда простым глазом Василий, никто из нас не мог разглядеть. Между тем вершина Чериная была уже действительно видна. Мы все смотрели на нее позднее, когда выбрали место для ночлега метров на полтораста выше Сукпая и расположились на косе, прилегающей к пойме, густо населенной ивой кореянкой. Вечером, установив рацию, мы услышали голос черинайской девушки Вали Медведевой.
— Я Двойка! Я Двойка! — кричала она, ища кого-то в эфире.
Никогда не видев этой девушки, не зная ее, мы все, однако, прониклись к ней уважением. Большинство из нас представляло ее рослой и сильной девушкой. Жить в этой угрюмой, безлюдной тайге, в горах, окруженных бурливыми реками, оставаться одной на целые месяцы — для этого надо быть и смелой и сильной.
Мне захотелось побывать на Черинае, пройти по Сукпаю, о котором так много говорил Джанси. Кстати, представился случай. На следующий день пошел дождь. Делать было нечего. Все равно здесь нам предстояло ждать Колосовского. Охотники отправились в тайгу за добычей, а мы с Нечаевым решили подняться по Сукпаю. Василий и Намике столкнули на воду бат. Намике взяла с собой сынишку. Она укрыла его брезентом. Едва мы вышли, поднялся ветер. Навстречу нам побежали крутые волны и без того порожистой, быстрой реки.
Черинай — это таежная база на Сукпае, связанная с изучением окружающего района. Она расположена на высокой горе. Плыть от устья Сукпая до подножья этой горы — восемь километров. Надо было огибать камни, где вода кипела и брызгала каскадом. Так вот каков Сукпай — родина Джанси Кимонко, о котором писал он:
«Сукпай — на Бикин перевал, Сукпай — на Идзи перевал. Сукпай — на океан перевал…
Вода твоя шумит и пенится на перекатах. Огромные камни несутся по дну твоему, гонимые сильной струей. Страшны пороги твои, Сукпай!..»
Когда мы подплывали к Черинайской горе, усилился дождь. Мы промокли до нитки. По синей сатиновой рубашке Василия струями скатывалась вода.
— Мафа! Мафа! — закричал Коля, увидевший на противоположном берегу медведя.
Василий схватил ружье и выстрелил. Зверь, подошедший было к реке, бросился в лес. Мы подплыли к берегу. Василий пустился бежать по следу медведя. Намике шла за ним. Мы с Нечаевым стояли около бата. Повидимому, зверь был легко ранен, он ушел далеко. Вернувшись ни с чем, разочарованный Василий заметил: