— Неужели вам не страшно оставаться одной? — спросила я девушку во время нашего разговора.
— Нет, представьте себе, не страшно. Правда, я приучила себя не бояться. Живем мы на такой высоте, что опасный зверь сюда не забредет. А человек? Человеку я была бы только рада. Но, к сожалению, сюда никто почти не приходит. Самое главное, чтобы продукты были, а остальное — ерунда. Чувство страха, я считаю, вот в таком случае — это просто выдумка.
— А ночью?
— Сначала я побаивалась. Но потом стала приучать себя не бояться. И еще, знаете, когда я прочитала о Зое Космодемьянской, мне все мои ночные страхи показались такой чепухой. Помню, осталась одна, возвращаюсь вечером домой — и вдруг вижу: около крыльца мелькнула какая-то тень. В это время у меня погас фонарь. Я хотела побежать, но нарочно заставила себя итти как можно медленнее. И вот прихожу в дом, зажигаю свет, осматриваюсь кругом — нет никого. В ту ночь я оставила дверь открытой и с тех пор стала спать не запираясь…
Вечером она сидела за передатчиком. Я с удовольствием наблюдала, как аккуратно и четко работала девушка. Между делом она успевала готовить ужин, стряпала пирожки с малиной, мыла посуду. И ночью около рации слышался ее звонкий голос:
— Я Двойка! Я Двойка! Слушайте меня!
Мы пробыли на Черинае два дня. Здесь я закончила свой второй очерк о путешествии и попросила Богданова как можно скорее передать его в Хабаровск.
— Хорошо, — сказал он, перелистывая мою рукопись. — Мы сегодня же постараемся передать. О чем это, интересно?
— А вот будете передавать, узнаете.
— Вам есть радиограмма! — весело крикнула Валя, подзывая меня. — Вот, читайте. Про какую-то операцию.
У меня на мгновение зазвенело в ушах. Я подошла к столу и прочла расшифрованную Валей радиограмму:
«Операция прошла благополучно, температура нормальная, дети здоровы».
Я пожала Валину руку так сильно, что девушка испугалась. Если бы она знала, как я ждала этого известия!..
— Спасибо вам, дорогая…
В дверях уже стоял Василий Кялундзюга. Он пришел за нами и объявил, что Сукпай выходит из берегов. Распростившись с новыми друзьями, мы стали сходить по тропе вниз.
— Заходите на обратном пути, обязательно заходите! — крикнула Валя. Она стояла на большом сером камне и махала нам рукой. — Я вас картошкой угощать буду!
Спускаться вниз оказалось не менее сложным делом. Ноги скользили, стоило немного оступиться, и полетишь вниз, на камни. У берега стоял наготове наш бат. Василий отвязал его, и через минуту мы уже плыли вниз по реке с такой быстротой, что в полчаса достигли устья Сукпая.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Батули. — Тайна березового леса. — Оползни. — Чуи. — Случай с геологом Барановым.
Еще издали мы заметили наш лагерь: на правом берегу Хора дымились костры. У воды на валежине сидел Колосовский, чистил ружье. Он только что появился здесь вместе с Динзаем и сегодня, торопился попасть на Черинай.
— А где же Дима? — спросила я Колосовского, едва мы поздоровались.
— Дима? — Он помолчал, пробуя пальцем спусковой крючок. — Диму я все-таки оставил в Гвасюгах. Ему там на все лето работы хватит. Пусть занимается этнографией.
Колосовский говорил спокойно, хотя я видела, что он не в духе.
Дожди беспокоили его не на шутку. Время шло, мы продвигались по Хору медленно. Сознавая, что на его ответственности лежит судьба экспедиции, коллектива, Фауст Владимирович волновался. Между тем люди относились к нему с доверием. Он не любил навязывать кому бы то ни было свои мысли, считая самостоятельность отличным качеством исследователя. Но если кому-нибудь случалось обратиться к нему за советом и помощью, он охотно шел навстречу. Колосовский не был словоохотлив. Углубившись в дела, он мог во время дневок часами не выходить из палатки, но там, где он появлялся, негромкий голос его звучал решительно, твердо. Высокий, стройный, всегда подтянутый, он почти неслышно ступал по камням, проходя мимо наших палаток. Его маленькая белая палатка стояла в стороне от нашего лагеря. Я уже заметила, что Колосовского тяготит присутствие в экспедиции женщин. По этому поводу он однажды сказал: