— Ничего не слышала. Это правда…
Мне уже не хотелось продолжать разговор на эту тему:
— Давайте, дорогие мои, разведем поскорее костер. Вы знаете, что мы будем ночевать здесь? Видите, Фауст Владимирович уже ставит палатку?
Коса, на которой мы расположились, тянулась широкой полосой вдоль реки. За рекой слева открывалась топкая марь. С высоких берез слетали вороны и каркали на весь лес. От нагретого солнцем камня, от костра стало жарко. Была моя очередь стряпать лепешки. Я поставила на огонь сковороды. У нас уже давно иссякли запасы хлеба, сухари под дождями размокли и заплесневели. Теперь мы питались лепешками. Кислое тесто в ведре всегда стояло наготове. Надя сидела рядом со мной, подкладывала палки в огонь.
— А я сейчас отправлюсь на ту сторону! — сказала Лидия Николаевна. — Андрей Петрович предлагает осмотреть марь.
Она побежала к берегу. Нечаев, Динзай и Шуркей уже стояли в лодке, взявшись за шесты. Вскоре из-за реки донеслась песня. Надя обернулась, прислушалась:
— Какая Лидия Николаевна все-таки веселая! Никогда не унывает. Вы слышите, она уже поет.
Когда они вернулись из-за реки, суп в ведре остывал, румяные лепешки горой возвышались на берестяной подстилке, служившей нам скатертью. Шуркей принес немного ягод голубицы. Он собирал ее прямо в фуражку.
— Это вам. Берите. Давайте кушайте… — Шуркей протянул мне ягоду вместе с фуражкой.
— Сколько там мошки, если б вы знали! — Вытирая платком покрасневшее лицо, Лидия Николаевна заявила, что теперь понимает, почему удэгейцы всегда выбирают открытые отмели для ночевок. — Никакого сравнения нет, вы понимаете? Здесь же прямо благодать!
Колосовский подошел к костру, прикурил от головешки, встал, поморщившись. В руке он держал карандаш и листок бумаги. Очевидно, формулировка приказа давалась ему не легко.
— Эх, чуть-чуть изюбря не убил! — воскликнул Динзай, хлопнув себя по лбу. — Совсем близко был, вот так, совсем рядом.
— Что же ты не стрелял? — спросил Колосовский.
— Как стрелять? Ружья-то не было, понимаешь… — Динзай косо посмотрел на Нечаева. Тот, уходя за речку, оказывается, из предосторожности не велел брать оружия.
— Ну вот… Ружья не было, а говоришь: чуть-чуть не убил. Чудной ты, право, Динзай! — Фауст Владимирович засмеялся. — Пойдем со мной, поможешь мне ставить антенну, Динзай…
Вечером Колосовский пригласил меня к себе в палатку.
— Вот, ознакомьтесь, — сказал он, протягивая мне приказ. — Только, пожалуйста, не защищайте Василия. Заранее вас предупреждаю: не выйдет.
— Вы хотите наказать его?
— Да.
— За что?
— За историю с собачкой. Это ведь мальчишество. Он не имел права отлучаться без разрешения.
— Но ведь Василий не знал, что мы с Дадой пойдем без него. Тут, собственно говоря, я виновата.
Фауст Владимирович…
— А вы читайте, читайте приказ…
Приказ был длинный. В нем говорилось о том, что некоторые члены экспедиции проявляют недопустимую безответственность, забывают о своих прямых обязанностях, нарушают дисциплину. Упоминалась фамилия Жданкиной, уже неоднократно подвергавшей своих товарищей опасности быть перевернутыми из лодки во время продвижения по реке. Начальник экспедиции категорически запрещал неопытным людям работать шестами. Сегодняшний случай явился подтверждением того, что это сопряжено с риском для жизни. За находчивость, за товарищескую помощь Колосовский объявил благодарность Батули и Даде. Поступок Василия он расценил как нарушение дисциплины и объявил ему выговор…
Я представила себе, как болезненно воспримет приказ Василий. Чувство гордости не позволит ему защищаться. В то же время прямой вины Василия не было в том, что произошло. Как я должна объяснить этот приказ? Ведь сейчас мне придется оглашать его перед удэгейцами! Они же знают, что весь сыр-бор загорелся из-за моей оплошности. И вдруг… Василию выговор.
— О чем вы думаете? — спросил Колосовский, прервав мои мысли.
— Думаю, что вряд ли сумею объяснить удэгейцам все дело так, чтобы не признать тут и своей вины.
— Ах, вот оно что! Я понимаю: вы боитесь испортить с ними отношения? Не так ли?
— Если хотите, да. Но только я беспокоюсь не о себе.
— О ком же?
— О начальнике экспедиции, который дает повод упрекнуть себя в несправедливости. Неужели вы не видите, что ваш приказ однобокий? Вы так твердо развили мотивирующую часть его, так широко обосновали воспитательную сторону, а что получилось? Подвели черту и под чертой расписались в своем бессилии.