— «Навахо — это самое большое индейское племя. И хотя шестьдесят тысяч индейцев навахо располагают территорией в двадцать пять тысяч квадратных миль, им негде жить и нечем жить. Все, что могло для них сделать правительство США, — это угнать за тысячи километров от родных мест и поселить в резервации, ибо в отношении индейцев оно всегда действовало по принципу: «Хороший индеец — это только мертвый индеец». Редкий счастливчик может найти себе работу за пределами резервации, но и то временно, на несколько месяцев, без крова, без каких бы то ни было прав, кроме одного — продать свой труд по дешевке…»
После радиопередачи я проводила беседу. Она возникла сама собой, когда удэгейцы, расположившись у костра, стали обсуждать только что услышанные новости.
— Это почему так: черные, белые люди — не все равно, что ли? — заговорил Дада с возмущением. — Где такой закон есть?
Надо было объяснить старику, что пока еще есть такой волчий закон, продиктованный властью сильных. Он там, за океаном, где люди делятся на «белых» и «черных». «Белые» — хозяева, «черные» — рабы. В прошлом, при царизме, «туземцы», как их тогда презрительно называли, испытывали на себе всю тяжесть этого закона. Разве Дада не помнит?
— Богатые, которые раньше управляли, удэгейца тоже не считали человеком, — сказал Дада, отодвигаясь от жаркого огня. — Когда купцы приходили, страшно было. Грабили, убивали. Царский закон не защищал «лесных людей».
Дада вспомнил, как он не хотел отдавать купцам четырех соболей за один мешок чумизы и едва не поплатился головой.
— Кому жаловаться? — старик пожал плечами. — Никто не знал. Старшинка был, который сам боялся купцов. Так жили, терпели.
Тяжелая жизнь маленького лесного народа, кочевавшего в хорских лесах, теперь уже воспринималась как далекая страшная быль, которая никогда не повторится. Но можно ли спокойно думать о том, что миллионы людей в странах капитала еще не имеют ни прав, ни свободы?
Удэгейцы слушали и удивлялись. Как же это может быть, чтобы человек только потому, что он имеет черный цвет кожи, не поступил на работу, что где-то в канализационной трубе он умирал и никто не звал к нему врача, что у него нет никаких прав, что если он поздоровался за руку с «белой» женщиной, его могут посадить в тюрьму, что он не должен сидеть вместе с «белым» в одном вагоне, разговаривать, пить воду, умываться, есть, танцевать там, где пьют, едят и развлекаются американцы. Его убивают только за то, что он чернокожий. Но руками этих «цветных» людей добываются блага для тех, кто набивает себе карманы золотом и грозится атомной бомбой…
— Американские фашисты, я так думаю, наверно, хотят воевать с нами, — сказал Динзай, подсаживаясь ближе к огню. Он смастерил из бересты какую-то воронку и теперь привязывал к ней марлевый бинт. — Надо им крепко по башке давать. Разве можно терпеть такое дело? Одни работают — другие гуляют. Когда негр работает, черная кожа не мешает. Когда негр просит кушать, тогда надо посмотреть, какая кожа, да?
— Вот Маяковский здорово сказал, — Василий Кялундзюга вдруг оживился и не смог усидеть на месте, поднялся, размахивая рукой, заговорил:
Люблю Маяковского. Он еще давно этим американским заправилам давал по мозгам. Интересно вот, когда советская власть кругом будет, жизнь пойдет хорошо! Тогда индейцы приедут к нам, пусть посмотрят, научатся, как жить можно. Вот бы сейчас им такую жизнь, а? Смотрите, сколько места! — Василий огляделся вокруг, обвел руками пространство. — Два месяца идем по тайге, еще будем итти — и все кругом леса, вода, горы. Это все наше. Верно?.. Мы, такой маленький народ, удэ, — хозяева. Это все наши колхозные охотоугодья. Прямо интересно так, подумайте! Я сейчас сидел, слушал, как Динзай говорил. Знаете, что подумал? Прямо скажу. Вот, допустим, приехали к нам индейцы. В экскурсию, что ли. Посмотрели Гвасюги. Пошли в клуб, в школу, туда-сюда. Потом спрашивают у Джанси Батовича: «Ну, как у вас, все удэгейцы в колхозе?» Джанси Батович что должен сказать? «Нет, товарищи индейцы, у нас Динзай Пиянка единоличник». Индейцы захотят посмотреть Динзая… Какой он? Что за человек?.. Получится некрасиво. Верно?
Молодой удэгеец горячо воспринимал международные события. Ему, участнику войны, побывавшему в Германии, в Польше, в Румынии, легче было представить, как велик мир и как различны законы там, в чужих странах, и здесь, под небом Родины. Несмотря на свою молодость, Василий легко завоевывал слушателей. Сейчас, когда он задел Динзая за живое, тог даже привскочил с места, попробовал отделаться шуткой, но никто не засмеялся. Тогда Динзай сделал вид, что все это мало его занимает.