На самом краю косы стояла палатка Колосовского. Она светилась изнутри, как стеклянный плафон. Тремя щелчками о полотно я попросила разрешения войти и услышала в ответ:
— Пожалуйста.
Колосовский приподнялся на локте полулежа. Он захлопнул тетрадь. Перед ним стояла свеча на железной банке. Сбоку, на длинной берестяной подстилке, лежал карабин, рядом коробки с патронами. В палатке было тесно. Чтобы освободить место, он убрал карабин, положив его в изголовье. Предлагая сесть, сказал вполголоса:
— Я думал, вы уже спите. Что скажете?
Глаза его светились скрытой печалью, но лицо было спокойным, непроницаемым. Когда я заговорила о таинственной радиограмме, он задумался:
— Видите ли, это касается лично меня. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь еще был в курсе моих семейных несчастий. Но коль вы пришли сюда, могу сказать вам. Я получил такое известие, которое при других обстоятельствах вынудило бы меня вернуться в Хабаровск. Заболела жена. И, повидимому, опасно. Ее положили в больницу. Друзья умоляют меня приехать домой. Но я при всем желании не могу вернуться до тех пор, пока мы не дойдем до перевала. Вот и все. Только, пожалуйста, не нужно никаких соболезнований. И давайте больше не возвращаться к этой теме. Вы вот что скажите мне: как нам поступить с энтомологами? Ведь скоро начнутся занятия в институте…
— Но пока нет никаких указаний из Хабаровска, они должны итти с нами хотя бы до Тивяку.
— А вы знаете, что Мелешко мне заявил? У них уже нет посуды. Оказывается, вчера на заломе во время аварии разбились почти все пустые пробирки, подмокли медикаменты. Мы остались без аптечки. Впрочем… — он махнул рукой, — лично я в тайге обхожусь без медицины. А вам рекомендую позаботиться о том, чтобы сохранить уцелевшие порошки, иод хотя бы… и что там еще? Попросите Жданкину, пусть она завтра проверит, что у них осталось, и доложит мне. Кстати, вы аккуратно ведете наш общий полевой дневник? Записывайте все, что может представить общественный интерес. Вот насчет очерков. Не знаю. Боюсь, что вам не о чем будет писать. Ведь нужно что-то героическое. А у нас все так обычно и просто.
Уходя, я посоветовала ему дать домой радиограмму. Он улыбнулся:
— Благодарю. Я уже отправил.
— Если бы я умела писать стихи, — говорила Надя утром, когда мы умывались на реке, — я бы посвятила их Колосовскому. Он такой необыкновенный!..
В это время Колосовский проплывал мимо нас на оморочке. Он ходил вверх по реке узнать, нет ли впереди заломов. В разведке подстрелил сразу трех уток.
— Кто у нас сегодня дежурный? — спросил он, подходя к костру. — Вот вам моя добыча.
По его воспаленным глазам было видно, что он плохо спал эту ночь.
— Я думаю, что Лидия Николаевна не будет претендовать на моих крохалей как на музейную редкость, — продолжал он. — Поэтому перья можно ощипать и передать Наде. Говорят, у нее нет подушки…
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Река Хулальги. — Каменный залом. — У Ермаковых.
Близилась осень — пора охоты. По ночам собаки отчаянно выли, учуяв незваного гостя. Утром удэгейцы обнаруживали следы изюбря недалеко от палаток. Мы приближались к царству зверья, давно не пуганного охотничьим выстрелом.
В падях на низких местах появилась предвестница охотской флоры — лиственница, достигающая огромной высоты. В березовых рощах путались следы сохатого, из темных ельников тянуло пряным грибным ароматом, стойким запахом багульника.
— Эх, вот тут хорошо охотиться за пантачами-изюбрями! — говорил Василий, оглядывая заводь, блеснувшую в тальниках.
Действительно, здесь было удобное место для охоты на изюбря-пантача. В июне удэгейцы отправляются на пантовку. Это особый вид промысла. Каждый год, по плану артели «Ударный охотник», они добывают панты изюбря и сдают государству как дорогое лекарственное сырье. Зверя убить нелегко. Лучше всего можно подкараулить его ночью. Охотник заранее ищет след. Он знает, что по ночам изюбрь приходит купаться в тихих заводях. Там зверь лакомится стрелолистом, кувшинкой, водяным лютиком и, спасаясь от гнуса, стоит в воде. Охотник, не спавший трое-четверо суток, даже в темноте не промахнется. Он ведь ждал этого случая, сидя за кустами в своей оморочке или притаившись в траве. Комары не давали ему покоя, но он не разводил дымокура, не курил, чтобы зверь его не почуял.
На пантовку ходят только в июне, когда молодые, налитые кровью рога изюбря еще не окрепли.