— Нет, знаете ли, когда понимаешь, что это нужно, никакие трудности не испугают.
— Вот в сорок третьем году здесь действительно… — Мария Ивановна зажмурилась, — ой, трудно было!
— Не стоит вспоминать… — Федор Иванович махнул рукой. — Давайте лучше обедать, товарищи.
Днем мы с Марией Ивановной ходили по огороду. Я спросила ее, что же все-таки было в сорок третьем году. И она рассказала. Во время войны бывали перебои в снабжении продуктами. Ермаков ходил на охоту. Но вот кончились патроны. Ермаков отправился в Гвасюги за охотничьими припасами. Мария Ивановна осталась одна. Продукты были на исходе, приходилось жить впроголодь, даже варить медвежью шкуру…
— Зато сейчас мы не знаем ни в чем недостатка. Посмотрите-ка! — Мария Ивановна взмахнула рукой.
По тропе шел Сида. Он возвращался с охоты, обвешанный рябчиками. Заметив, что мы идем к нему навстречу, Сида остановился. Он был чем-то встревожен.
— Там Надя, — указывая назад, в сторону леса, заговорил Сида. — Не знаю, что такое: лежит, понимаешь, спит, что ли, никак не встает…
Это был уже не первый случай, когда во время сбора комаров и клещей Надя, нанюхавшись эфира, валилась где-нибудь в лесу и засыпала. На сей раз она дремала, прислонившись к большому пню. В руке у нее были пробирки с добычей.
— Ну что это такое? — виновато говорила Надя вставая. — Неужели я действительно уснула? Одного клеща только нашла.
Энтомологи давно уже не имели хорошего «улова». Был август, в это время клещи исчезают, хотя весной в окрестностях Тивяку их такое множество, что, по словам Ермакова, хватило бы одного дня, чтобы заполнить ими не только пробирки, но даже бутыли.
На закате солнца мы топили баню. Около бани, прямо в лесу, стеной тянулась длинная поленница. Мы брали из нее дрова.
Мария Ивановна суетилась около печки, готовила ужин. Лидия Николаевна и Надя ей помогали, стряпали пирожки.
Перед ужином собрались почти все наши спутники. Переодетые в чистые рубахи удэгейцы сидели за столом, положив перед собою карты.
— Вот сейчас поиграем! — Федор Иванович даже прищелкнул пальцами от удовольствия. — А то что за игра вдвоем с Юрием? Маруся вечно занята…
— Да я, признаться, и не люблю играть в карты. — Мария Ивановна раскраснелась, подкладывая в печку дрова. — А Федя… — Она махнула рукой, подходя к столу. — Тоже мне игрок! Зимой вот так скучно бывало. Все время вдвоем с ним. Юрия не было. Так он уговаривает: «Ну, давай поиграем в дурака, что ли». Начнем играть. А тут смотришь: картошка на сковороде как бы не пригорела, суп кипит. Я уйду. Он один сидит за столом, играет. Потом объявляет мне: «Нет, Маруся, ты осталась дурой». — «Ладно, говорю, спасибо тебе».
— Ты там меня не выдавай! — подмигнул жене Федор Иванович. — А то, чего доброго, про меня еще в газете напишут: вот, мол, Ермаков в карты играет…
— Действительно, — засмеялась Мария Ивановна, — ты думаешь, это так интересно.
За столом тем временем усаживались игроки: Дада, Василий, Шуркей. Остальные наблюдали. Я ушла в другую комнату, чтобы обдумать свой следующий очерк. Телеграмма редактора, полученная сегодня, и обрадовала меня и озадачила. Я еще раз перечитала ее:
«Очерки печатаем с продолжением, не задерживайте. Читатели следят за вашим походом. Давайте больше познавательного материала, пишите о людях. Желаю успеха. Горячий привет вашим спутникам…»
На минуту я представила себе обстановку редакции. Хорошо бы сейчас взять в руки газетный лист, пахнущий типографской краской, побывать на редакционной «летучке», где по косточкам разбирают вышедшие за неделю номера. На этих «летучках» какое-то слово было сказано и о моих очерках. Нравятся ли они читателям? Может быть, в них действительно мало познавательного материала? Редактор не случайно напоминает об этом. В конце концов пишутся они торопливо, на привалах, у костров, в палатке, даже в лодке… Но читателю нет дела до того, что вчера я дежурила по кухне, а вечером в палатку на огонь налетело столько мошки, что невозможно было работать. Читатель не знает, как тяжело сосредоточиться, если в соседней палатке плачет маленький Яшка или у костра во весь голос, едва справляясь с шипящими звуками, поет Шуркей, а около передатчика все собираются послушать радио. Можно ли усидеть спокойно? И все-таки приходится брать карандаш в руки. Если бы всегда вот так, как в этой комнате, за столом. Но ведь через три дня мы пойдем дальше. Хорошо бы успеть за эти дни передать очерк по радио! Передо мной три исписанные карандашом страницы. Я ловлю себя на том, что вот уже четверть часа сижу за столом и не могу написать ни строчки. Думаю совсем о другом. За лето ребятишки мои подросли, загорели. У Юры смешной белесый вихор спадает на лоб. Хотя бы подстригли! Я закрываю глаза на минуту и вижу, как прыгает с мячиком Оленька. Золотые ее косички торчат в обе стороны… Когда же я увижусь с ними? Две недели назад мать пришла из больницы. Дома ждут меня не дождутся. А я сижу за горами и лесами и не знаю, как рассказать читателю о том, что продвигаться на шестах вверх по Хору нелегко…