— Нравится такой? — Он положил рыбу на дно бата.
Под моими сапогами с боку на бок стала переливаться вода, окрашенная кровью.
— А такой нравится? — воскликнул Василий, после того как с размаху ударил острогой и поймал хариуса. — Эх, хорошая тала будет!
Мы поднялись вверх по реке километра за полтора от нашего табора. Уже погасла радуга, но солнце еще светило. Спускаясь вниз, заметили косулю. Она стояла на берегу, вытянув длинную шею.
— Эй, эй! — крикнули разом Шуркей и Василий.
Косуля исчезла за кустами.
— Чуть-чуть не убили, как Динзай, помните, чуть-чуть не убил изюбря. Ружья не было… — Василий рассмеялся и продолжал: — Вот Динзай — человек какой, у него ведь табак есть.
Я не поверила.
— Спросите Шуркея.
— Есть, — подтвердил Шуркей. Он перегнулся через борт, умывая водой вспотевшее лицо. — Я видел. Вот такой мешочек, — Шуркей сжал кулак.
— Что вы хотите, — рассуждал Василий, — единоличная струнка играет.
— Чорт с ним, с табаком! — сказал Шуркей и вдруг изо всей силы грянул:
Вечером мы поджаривали рыбу на двух сковородах. Динзай предложил испечь одного ленка в золе, предварительно обернув его бумагой.
— Получается копченый. Очень вкусно, — уверял он нас.
Дада искоса поглядел на Динзая и, бормоча себе под нос какую-то песенку, стал готовить талу. Делал он это очень ловко. Большим охотничьим ножом («кусюга») играючи делил рыбу надвое, освобождая ее от хребта. Затем срезал мелкие кости и тут же на маленькой скамеечке для стряпни крошил рыбу пластинками и отправлял в рот прямо с ножа.
— Неужели вкусно? — со страхом спрашивала Лидия Николаевна, видя, как Дада управлялся с сырым ленком.
— Пробуй, — отвечал старик, — узнаешь…
— Нет, — засмеялась Мисюра, — лучше давайте есть полтавские галушки.
Ели талу почти все удэгейцы, в том числе и Динзай, любивший похвастать тем, что он давно освободился от старых привычек. Я спросила его: правда ли, что у него есть табак? Вопрос прозвучал неожиданно. Динзай перестал есть талу, поднялся.
— Идемте сюда. Идемте! — указывал он по направлению к своей палатке.
Мне стало неловко: а что, если Шуркей обманул меня? Я пошла вслед за Динзаем, остановилась у входа в палатку. Динзай юркнул туда и быстро вышел, держа в руке знакомый мне сверток в красной тряпке.
— Табак есть. Это правильно, — сказал он, еще сильнее заикаясь от волнения. — Вот посмотрите. Только не надо так считать Динзая жуликом, что ли. Я вот нарочно прячу его. Думаю так: дальше будет трудно, тогда отдам! Я сам могу не курить. Верно, верно. Другие люди сильно курят. Я нет. Можно раздать сейчас. Если хотите, возьмите, отдайте всем.
— Нет. Вы это сделаете сами, когда найдете нужным.
Возвращаясь к костру, Динзай твердил все время:
— Думаете, Динзай не был в экспедициях? Динзай знает дело.
Он явно мучился оттого, что ему не доверяли.
Спустя два дня Динзай развернул красный узелок перед изумленными взорами своих недоверчивых друзей.
— Вот, берите, — сказал он, — делите как хотите.
Шуркей с Василием переглянулись.
— Зачем так долго прятал? — обрадовался Дада, набивая табаком трубку.
Мы стояли перед большим заломом. Началось то, чем пугали нас удэгейцы еще в Гвасюгах. Надо было прорубать дорогу, разбирая, растаскивая колодник, чтобы вырвать узенькую полоску воды и по ней провести свои длинные лодки. Река стала все чаще разбиваться на протоки. Вода по ним неслась с такой стремительной быстротой, что наши батчики едва удерживались на ногах. То и дело они входили в воду по пояс, чтобы подрубить или перепилить деревья, лежавшие поперек протоки. Вода была холодная. Выходя на берег, Дада оттирал руками покрасневшие ноги.
Как-то раз все наши баты, идущие гуськом, очутились перед завалом, посредине которого торчал серый пень, распростершись как краб. Дада посоветовался с Батули: как лучше его обойти? Достали пилу, чтобы перепилить сучья, принесли топоры. Но вот Юрий Мокроусов зашел в воду по пояс, расшатал пень и отодвинул его в сторону так неожиданно, что все ахнули. Этот круглолицый веснушчатый парень с широкими плечами отличался физической силой и веселым нравом. Все мы очень полюбили его.
— Ая! — восхищался Дада, проходя вперед со своим батом. — Хорошо!
Однако через час-другой перед нами возникало новое препятствие. Чем выше продвигаешься по Хору, тем чаще встречаются заломы. Глухая, нехоженая, не тронутая никем тайга богата своими лесными событиями. Их можно прочесть даже вот в этом заломе. Столетнее дерево, вырванное бурей, упало поперек реки. Течением к нему прибило другое, третье, вода принесла сюда сухого валежа, загородила русло плавником, и вот река в поисках выхода двинулась в пойму. Появилось много мелких проток; порою кажется, что Хор уже не имеет русла, вода идет по лесу, между стволами. Батчики упираются шестами в стволы деревьев, отталкивают лодки; при этом лес оглашается шумом, русская речь, смешиваясь с удэгейской, разносится далеко вокруг, кричат ребятишки, лают собаки. Где-то слышится звонкий смех, кто-то упал в воду. Но вот опасное место позади. Кажется, все кончено. Теперь перед нами чистая вода, без корчей. И вдруг опять…