— Зачем машинку таскать? — сердился Дада. — Все равно дождик. Помогай нету.
Он сидел у костра, снимая с ног разбухшие от воды улы. Удэгейцы вернулись с охоты, изнуренные бессонными ночами, промокшие до нитки. Лось достался нелегко. Пришлось две ночи подряд караулить зверя у протоки. При этом охотники сидели в траве, не смея пошевелиться, ждали, когда подойдет зверь. Стрелял Дада. Лось был большой, гораздо больше коровы. Удэгейцы сняли с него шкуру для музея, взяли ее в распорки и подвесили сушить в ельнике, чтобы на обратном пути захватить с собой. Лидия Николаевна сделала описание лося.
— Два метра и шесть сантиметров длины! Какое огромное животное!
— Бывают больше! — отозвался Юрий.
— Я говорю не только об этом экземпляре, — возразила Лидия Николаевна. — Вообще лось — ценное животное, и если здесь он обитает в большом количестве, то я, например, меньше всего думаю об охоте. Меня интересует лось как будущее домашнее животное.
— Домашнее животное? — переспросил юноша и рассмеялся. — Вот уж не знаю, как это можно, Андрей Петрович, — обратился он к Нечаеву. — Домашний лось? Его приручать будут, что ли?
— Да, конечно. У нас в стране уже есть такие опыты. Это же очень выгодно. Почему? Во-первых, потому, что лось дает превосходное мясо; во-вторых, его можно использовать как вьючное животное. В трудных лесных условиях это замечательный транспорт. Сейчас мы с вами могли бы прекрасно оседлать этих четвероногих и шли бы до самого перевала. Серьезно. Со временем здесь будет заповедник, и сюда станут приезжать за сохатым из питомников. Да, да!..
Между тем удэгейцы уже коптили мясо на вешалах, предварительно порезав его на длинные ленты. Галака в своем шалаше стряпала пельмени. Дада предложил мне отведать сырого костного мозга, он уговаривал меня, держа его на ладони, и когда я наотрез отказалась, старик искренне пожалел. В его голосе послышалась обида:
— Совсем ничего не понимаешь. Это сырой мозг — самое лучшее. Как так — не могу?
Я взяла угощение и отнесла его Василию. Тот, как видно, простудился во время охоты и сейчас лежал в накомарнике, жалуясь на боль в боку. Мы задержались из-за него на сутки и отправились дальше, не уверенные в том, что Василий дойдет с нами до перевала. Фронтовое ранение все чаще стало его беспокоить. Близились холода…
В сентябре мы подошли к устью реки Кадади, что значит «Каменистая». Почти все притоки Хора каменистые, но эта река особенно. Вливаясь в Хор с правой стороны по течению, Кадади шумит как водопад. По всему устью ее лежат круглые, окатанные камни. Около устья в углу, образованном ею и Хором, стоит сплетенный из тальника шалаш конусообразной формы.
— Нанайские охотники были, — кивнул Дада.
— Почему вы так думаете?
Оказывается, удэгейцы никогда не делают таких шалашей. Присутствие этого незначительного и давным-давно сослужившего свою службу убежища вдруг каким-то странным образом оживило нас всех, словно мы прочли письмо, оставленное здесь много лет назад. Значит, сюда когда-то приходили охотники. За устьем Кадади Батули настрелял много уток.
Шуркей принес их и бросил у костра.
— Варите полтавские галушники. Завтра утром мы уходим от вас. — Он присвистнул. — Дома картошки наедимся, молока… Эх-ма! Курить будем!..
Глухонемой Семен с завистью посмотрел на Шуркея, вздохнул, жестами стал объяснять, как он хотел бы сейчас сесть в лодку и (щелкнул двумя пальцами) спуститься вниз по реке, домой. Там ждет его жена. Семен показал, какая она хорошая (провел по лицу руками, вспомнил, как она заплетает длинную косу). Василий громко расхохотался и указал на синеющие впереди горы:
— Туда надо глядеть. Домой еще рано.
Семен понял и нахмурился, замотал головой, давая понять, что он боится туда итти — там придется заломы растаскивать, пешком шагать… А у него чирей на ноге. Он задрал штанину до колена, показывая забинтованную ногу. Лидия Николаевна только что сделала ему перевязку.
— Все равно не дойдете, — сказал Шуркей, имея в виду наш путь к перевалу. Он махнул рукой, усаживаясь на камни рядом со мной.
— Почему?
— Другие люди-то, наверно, тоже старались, да не дошли. Пешком тяжело, я думаю.