— Зачем говоришь так? — рассердился Василий. — Настроение создаешь плохое. Так нельзя. Если на фронт пойдешь, тоже так будешь, да? — Василий посмотрел на меня, зная, что я внимательно слушаю, и продолжал: — В армию хочет итти Шуркей. Слыхали? Надо немножко подрасти. Дисциплину понять надо. А то вчера плакал из-за того, что порвал штаны. Такое дело не годится.
Шуркей отвернулся. Ему было неприятно это воспоминание. Вчера на заломе во время работы он в клочья изодрал свою одежду, а когда вышел на берег и увидел, как сквозь дыры на брюках торчат голые колени, закрыл их ладонями и заплакал от досады. Лидия Николаевна починила ему брюки, отдала свою гимнастерку. Шуркей повеселел. Теперь он сидел в новой рубахе.
— Заплакал! — передразнил он Василия и, повернувшись ко мне, спросил уже другим тоном: — Вы нас фотографировали, карточки дадите?
Я объяснила, что сейчас не имею возможности обрабатывать фотопленку, но когда вернусь из похода, сделаю это.
— Хорошо бы витрину такую устроить в колхозе, — напомнил Василий, — экспедицию показать. Помните, вы делали такую витрину — лучших стахановцев фотографии? Интересно будет, верно? — Василий заговорил о Гвасюгах, размечтался о том, как он зимой пойдет на охоту вверх по Катэну, и вдруг рывком поднялся. — Эх, чорт, домой охота! Теперь у нас готовят уборку урожая. Как там дело идет — интересно.
Мы сидели на косе у костра. Василий чистил берданку, Шуркей помогал мне ощипывать уток. Уже вечерело. Я с тревогой посматривала на противоположный берег. Там, в темном ельнике, где-то разбрелись в разные концы Нечаев и Мисюра. Они решили осмотреть растительность левобережья, и Шуркей переправил их на ту сторону. Едва за рекой послышалась песня Лидии Николаевны, Шуркей, не говоря ни слова, столкнул на воду бат и отправился за ними.
— Шуркей-то какой молодец, — полушопотом сказал Нечаев за ужином, так, чтобы тот не слышал. — Перестал ругаться, хорошо работает. Прямо жалко с ним расставаться. Мне кажется даже, что он у нас в экспедиции подрос за лето. Шура! — обратился он к парню. — Талу не ешь!
— Талу кушать не буду, — говорил между тем Шуркей, отодвигая сырую рыбу, — потом опять придется желудок настраивать.
Лидия Николаевна затряслась от смеха и долго не могла успокоиться.
Утром последний раз на песке у реки отпечатались босые детские ножки. Батули снарядил свой бат в обратный путь. Пашка и Яшка сидели посредине бата под опрокинутой оморочкой. Накрапывал дождик. Мать завернула детей в теплое одеяло, сама устроилась возле них — теперь ведь Шуркей занял ее место.
— Будем здоровы! — кричал он, поднимая в воздух весло, и ударил им по воде так, что брызги долетели до нас. В ту же минуту бат качнулся и поплыл вниз по течению.
Все ждали, что сейчас над рекой взовьется песня Шуркея. Даже старые удэгейцы всегда поют, когда спускаются вниз по рекам. Но Шуркей на этот раз не подал голоса…
Мне показалось даже, что он был опечален. И, может быть, я не ошиблась. Кто не опечалится, расставаясь с друзьями? А у него здесь были друзья.
— Итак, товарищи, в путь-дорогу! — сказал Колосовский, выходя из палатки.
Несмотря на то, что дождь не переставал, мы сняли свои шатры, забросали песком костер и пошли вперед — теперь уже на трех батах. Опять навстречу побежали со свистом упрямые струи. Хор без солнца был мрачный и злой.
Горные реки — быстрые реки! И любить их опасно, и нельзя не любить. Я уже давно забыла, как хорская волна прошумела однажды над моей головой. Я снова беру в руки шест, с размаху погружаю в воду до самого дна, где лежат окатанные волной скользкие камни, я нажимаю на шест изо всей силы и вижу как наша длинная долбленая колода подается вперед и вперед. Мы идем близко у берега. По траве, бегущей навстречу, видно, что идем хорошо. У Василия болит рана в боку. Он то и дело морщится, и я чувствую, что больше не могу быть пассажиром.
— Эх, если бы не ранила меня пуля гадючая!.. — сердится Василий.
Дада молчит, поглядывает вперед. А впереди, над темной гривой лесов, вздымаются сизыми волнами горы.
«Далеко ли, далеко ли…» — кажется, выстукивают в один такт три шеста. Волна, уступая, разбивается о гребень нашей лодки и дразнит:
«Далек-ко-о!..»
Что же мы так медленно ползем вперед? Хочется приналечь на шесты еще сильнее. Василий чаще взмахивает шестом, приседает.
— P-раз! Еще рраз!
Я вступаю в этот новый ритм и слышу спокойный голос кормчего:
— Так не надо.
Ну, конечно, Дада смеется над нами. Старик знает, что на таких рывках далеко не уйдешь. Он размеренно погружает в воду свой шест, не торопится. А дождик уже промочил нам насквозь рубахи, льется за воротник. Под ногами скользкие доски. Собаки лежат, свернувшись в клубок, зевают.