— Как там наши товарищи? Отвечайте, прибыли или нет наши товарищи? Как здоровье Нечаева?
Динзай подобрался к самому передатчику, стоит на коленях, улыбается. Колосовский хмурится и кричит:
— Что такое? Я вас не слышу! Я вас не слышу!
До него долетают далекие, хриплые, прерывистые звуки:
«Ваши прибыли… Потерпел аварию… заломе… перевернулись… утопили…»
Больше ничего не было слышно. Как ни пытался Фауст Владимирович наладить в этот вечер связь, все было безуспешно.
— Ну вот… — сокрушался Колосовский. — Ничего не понял. Кто потерпел аварию? Кого утопили? Может быть, Андрей Петрович перевернулся? Но Ермаков говорил не таким тоном. Придется отложить разговор до утра.
— О-ё-ёй! — покачал головой Динзай.
А Дада засмеялся:
— Ничего. Я говорил, будут купаться. Вася все равно ленок, нырять пошел. Я сразу видел, как весло в руки берет. Всегда торопится, чорт…
Дада выругался и сплюнул.
Ужин расстроился. Даже Семен отошел от костра и попросил Динзая объяснить, в чем дело. Динзай жестами дал понять, что произошла авария на заломе.
Подробности мы узнали только утром, когда Колосовский опять связался с Тивяку.
Какое великое дело радио! Вспоминая теперь наш поход, я невольно думаю о том, как оно выручало нас в тайге. Когда-то Арсеньев, уходя в экспедицию, обещал нашей редакции присылать свои очерки. Но он попал в тяжелые условия и не смог передать их. Он отправлял написанное с оказией. Письма терялись в пути. А вот теперь один из его бывших проводников, Дада Кялундзюга, подошел к передатчику и разговаривает с Василием. В глухой тайге над лесами и реками слышится по радио удэгейская речь.
— Ну конечно, так было, — хохотал Дада, отходя от передатчика.
Оказывается, наши товарищи потерпели на заломе аварию. Бат перевернулся. Но не разбился. Все продукты утонули, но люди живы. Нечаев уже поправляется.
— Передайте мое распоряжение, слушайте мое распоряжение, — теперь уже говорил Колосовский. — В случае, если Нечаеву станет хуже, немедленно вызвать самолет. Василий Кялундзюга пускай продолжает вести отстрел зверей и птиц. Как меня поняли? — продолжал Колосовский. — Как меня поняли? Я вас плохо слышу. Повторите. Какие радиограммы? Откуда? Не слышу.
Вот видите, — говорил он, снимая наушники. — Вам есть радиограммы, но принять не удалось.
Я с тревогой посмотрела на захлопнувшуюся крышку футляра. Значит, все? Ведь сейчас мы отправимся в путь, и я не узнаю, что там. Какие радиограммы? Может быть, дома что-нибудь случилось?.. Колосовский понял мою тревогу:
— Не волнуйтесь. Я еще раз попытаюсь связаться с ними. А сейчас давайте подумаем, что здесь оставить. Возьмем с собой самое необходимое.
Мы стали отбирать вещи, откладывали в сторону то, что казалось лишним. Спустя некоторое время Фауст Владимирович снова подошел к передатчику. И все так же безуспешно.
— Придется задержаться здесь еще на одну ночь, — проговорил Колосовский; в голосе его прозвучала досада.
Я сказала, что из-за этого, пожалуй, не стоит терять целые сутки.
Он развел руками:
— Ничего не поделаешь. А если там какое-нибудь важное сообщение? Может быть, вам надо будет что-то решать. Еще не поздно бат спустить на воду. Я ведь понимаю: вы мать.
Сказав это, он отвернулся, а я смотрела на него и думала о том, что в тяжелые минуты сильные духом люди становятся еще сильнее оттого, что не говорят о себе, даже если им очень трудно.
Слышимости не было. Мы сидели у костра полукругом. Удэгейцы делали новые шесты, обстругивали их кривыми ножами. Колосовский нарушил молчание тяжелым вздохом:
— Да… Вот такие дела. Я, конечно, не склонен мрачно смотреть на вещи. Но мы взрослые люди, и я должен сказать вам, что рацию придется оставить здесь в полной готовности. Антенну убирать не будем, — он глянул наверх. — Прошу это помнить. Может быть, кто-нибудь из нас окажется здесь один…
Ночью костер горел так сильно, что освещал большую площадь в ельнике, где мы расположились. За рекой лаяли совы, и по обманчивому впечатлению казалось, что где-то поблизости нас ожидает отдых под крышей дома. Но вокруг, буквально со всех сторон, таилась девственная тишина. Сквозь мохнатые ветки высоких елей едва пробивались звезды. От костра было жарко. Искры летели на одеяло. Я отодвинула свою постель подальше и долго не могла сомкнуть глаз. Напоминание Колосовского о возможных неожиданностях в пути пугало своей реальностью. На всякий случай я оставлю здесь свой дневник, который веду с первого дня путешествия. Можно положить его в берестяную коробку. Ведь теперь «камизи» — уже лишний груз.