Мушка тянет меня вслед за Дадой, скулит, и от ее присутствия не легче. Наконец я решаюсь переплыть этот водопад, начинаю разуваться, и вдруг Мушка почти сваливает меня с ног, хватает зубами за брюки и сама зовет на валежину, по которой только что прошел ее хозяин.
Она сорвала у меня с головы удэгейское мотулю и несет в зубах. Решись я переплывать этот шумный и быстрый поток, ничего бы хорошего не вышло. Несколько минут спустя, придя в себя, я со страхом смотрела на грозно кипящие волны, стремительно бегущие к большому залому. Звериный след, как видно, увел Даду далеко.
Я села на корневище большого дерева, вырванного бурей, и, успокоившись, стала ждать. Не было никакого основания сомневаться в том, что Дада вернется за мной, как только найдет это необходимым. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как исчез Дада. Теперь я уже могла бы сбросить сапоги и с помощью шеста перейти на противоположный берег ключа, но это лишь осложнило бы мое положение. Все равно я не знала, куда пошел мой проводник. У меня уже нарастало чувство обиды, как вдруг в кустах замелькала пилотка Дады, потом ствол карабина, и, наконец, он появился передо мной, виновато улыбаясь:
— Зачем так кричать? Я все равно пришел.
— А где же вы были?
— Э, зверя смотрели.
Вечером на таборе, стараясь загладить свою вину, Дада отстранил меня от кухонных дел и заявил, что сам будет варить ленков и стряпать лепешки. Я выстирала ему гимнастерку и повесила ее у костра.
— Опять будете писать? — заметив, что я достаю свой полевой дневник, спросил Динзай. А Семен, которого в эти дни мучили фурункулы, добродушно улыбнулся и передразнил меня, показывая, как я, согнувшись, пишу.
На другой день мы шли с Динзаем. Надо сказать, что Дада и Динзай представляли полную противоположность друг другу. Дада был низенький, коренастый старик; Динзай, наоборот, обладал редким для удэгейцев ростом; в отличие от своего старшего собрата, который имел кроткий и молчаливый нрав, Динзай любил говорить. Он взял с собой свою белую собачонку Келу — помесь дворняжки и лайки. Помню, она еще месяц назад вызывала у нас чувство гадливости, когда линяла. Мелешко плевался и говорил, что он бы такую собаку не взял с собой. Динзай сердился: «Зачем смеетесь? Она вырастет, человеком будет». Все от души хохотали. Но вот Кела повзрослела, белоснежная шубка одела ее спину. Динзай баловал собаку чрезмерно. Кела привыкла лежать на дне лодки, она не отличалась большим проворством и сейчас даже не хотела бежать по берегу рядом с нами.
— Лодырит, лодырит! — говорил в таких случаях Дада.
Как только мы перебрались по деревьям через первый залом, Динзай выпустил ее из рук. Собака бежала за нами. Но у следующего препятствия она взвыла и отказалась итти. Мы вспомнили о ней, пройдя порядочное расстояние. Динзай вернулся, передав мне карабин. Потому, как она отчаянно завизжала, я поняла, что хозяин преподал ей на сей раз хороший урок. Но все-таки через воду он перенес ее на руках.
Теперь мы шли по левому берегу Хора. Высокий кустарник и травы в человеческий рост скрывали моего проводника в трех шагах от меня, и, может быть, потому он все время разговаривал. Колючие ветки шиповника, боярышника немилосердно царапали руки, лицо. Взобравшись на крутой склон и спускаясь вниз, мы решили обойти старицу. Справа от нас бросился с шумом зверь, тяжело раздвигая кусты ивняка. Шевельнулись ветки. В ту же минуту, гордо вскинув рога, изюбрь метнулся в глубину леса. Динзай быстро снял с плеча карабин. Но я удержала его, доказывая, что это бессмысленно. Он согласился, хотя долго еще от волнения весь дрожал.
— Конечно, — говорил он минуту спустя, — сейчас охотить не будем. Надо вперед итти. Это правильно. Будем немножко жень-шень смотреть.
Чтобы не отставать от Динзая в пути, я решила пользоваться ножом: обрубала колючие ветви или отводила их в сторону. Запутавшись сапогами в вейнике, разрезала траву. В одном месте нам попались заросли элеутерококка. Это очень колючее растение из семейства аралиевых. Недаром его называют «чортовым деревом». Я остановила Динзая и сказала ему, что в этих местах напрасно искать жень-шень — жень-шень растет в кедрово-широколиственных лесах. Но Динзай бредил драгоценным корнем. Позавчера, например, он отказался от обеда и бродил с одной лепешкой вокруг нашего табора, подозрительно присматриваясь к растениям. Дада измерил его ироническим взглядом: «Его не могу жень-шень искай…» Повидимому, старик верил в то, что корень жизни может найти только непорочный человек, что не каждому простому смертному он дается в руки. Но дело было не в этом.