— Почему так думаете, что здесь нет жень-шеня? — спросил меня Динзай, разглядывая листья элеутерококка.
Найти что-нибудь из ряда вон выходящее и удивить находкой было страстью Динзая. Может быть, этим отчасти и объяснялась быстрота, с какой он менял свои занятия, перекочевывая с Хора на Бикин и обратно.
— Я хочу спросить один вопрос, — начал он, заикаясь: — как, можно или нет устраиваться в золотой прииск?
— Отчего же нельзя? Можно, конечно, если серьезно работать. Вы хотите уехать?
— Да. Я так думаю.
— А почему бы не работать в колхозе?
— Потому, что дело такое: я, конечно, не против. Но есть люди, которые, наверно, против будут. Когда организовали колхоз, понимаешь, меня не было. Так? Теперь на готовое дело итти неудобно.
Динзай был последним из хорских удэгейцев, не вступившим в колхоз. Почти каждый год он по нескольку месяцев бывал в экспедициях. Остальное время проводил на охоте, большей частью в бикинской тайге. Но одиночество его уже тяготило. Он приходил на Хор. Здесь, в Гвасюгах, работал бригадиром его младший брат Пимка. Удэгейцы, занятые коллективным трудом, косо посматривали на Динзая, который старался подчеркнуть свою независимость. Однажды, когда он собрался на охоту и уже столкнул на воду оморочку, его пригласили в сельсовет.
«Я должен предупредить вас, — сказал Джанси Кимонко, обращаясь к нему на «вы»: — в наших лесах можно охотиться, если есть разрешение. От устья Матая до верховий Хора, по всем его притокам идет граница охотоугодий колхоза «Ударный охотник». Государство навечно закрепило за нами эту землю, и все, что есть на ней, принадлежит колхозу. Посторонние люди не должны охотиться в наших лесах. Может получиться большая неприятность… — Джанси посмотрел на него пристально. — В колхоз надо вступать».
Динзай вышел тогда из сельсовета озадаченный. Он отправился на Бикин и долго не появлялся в Гвасюгах. Но вот случай снова привел его сюда — он проводник у нас в экспедиции. Повидимому, разговор о золотых приисках возник неспроста.
— Как ваше мнение? — снова переспросил он.
— Что же, на золотых приисках придется осваивать новое дело. Вас, разумеется, примут там на работу. Но вы хороший охотник, рыболов. Вы можете замечательно работать в колхозе. Значит, будете приносить пользу государству. Надо еще посмотреть, где больше пользы от вас. По-моему, в колхозе. Напрасно думаете, что вас не примут. А вы попробуйте, делом докажите, трудом. Тогда вас уважать будут.
— Это, конечно, правильно, так, но придется немножко думать… — Он шагнул вперед и остановился. — Почему, интересно, жень-шень так мало растет? Все-таки не понимаю, почему так, — Не успокаивался Динзай.
Он легко прополз между кустами шиповника, а я изрядно поцарапала руки и лицо. Чтобы удобней было отводить от лица колючий кустарник, я прибегала к помощи ножа. Вечером, на биваке, когда я забинтовывала руку, Динзай пожаловался Колосовскому:
— Так нехорошо. Зачем женщина с ножом ходит? Представьте случай: она упала и зарезалась. Мне придется ответить. Верно? Пожалуйста, скажите ей, пускай бросит ножик.
Мужчины посмеялись над его опасениями, однако с тех пор я уже не доставала ножа. В этот вечер я отказалась от ужина и, постелив себе постель неподалеку от костра, в первый раз за все время не стала записывать в полевой дневник события за день. Завтра чуть свет надо было снова итти. Каждая минута отдыха возвращала часы бодрости. Отдых на воздухе — великое дело! Вечером, едва добравшись до табора, чувствуешь, как от усталости гудят ноги. Кажется, больше ты не в состоянии сделать и трех шагов, но утром, умывшись холодной водой, снова идешь как ни в чем не бывало и вдыхаешь бодрящие запахи леса. Иной раз мы обгоняли бат настолько, что часами сидели где-нибудь на заломе, поджидая его, но бывало и так, что отставали от него и в сумерках узнавали свой лагерь по свету костра.
Хор становился все у́же и у́же. Река разветвлялась на бесчисленные рукава и протоки. После того как наши лодочники во главе с Колосовским протащили бат на руках около трехсот метров, все были охвачены настроением бросить этот последний транспорт и двинуться пешком.
Оставляя бат на берегу, мы опять должны были пересмотреть вещи: нет ли чего лишнего? Удэгейцы сделали себе деревянные рогульки, мы с Колосовским готовили рюкзаки, укладывая в них самое важное. Будучи человеком требовательным, Фауст Владимирович опять предупреждал нас:
— Ни одного лишнего килограмма груза. Слышите? Потом будете мне благодарны.