Он сидел верхом на валежине и, подставив к корневищу зеркальце, брился. На очереди был Дада, беспечно насвистывавший песенку, похожую на птичий клекот.
Когда я отложила в сторону градусник и раздумывала, что с ним сделать — взять или оставить, Дада покосился на меня:
— Это надо в речку бросить. Зачем его таскай? Все равно помогай нету.
Итак, погасив костер и нагрузившись поклажей, мы отправились в путь. У всех были тяжелые ноши. Колосовский нес в рюкзаке свою палатку, личные вещи, тетради и приборы, а на плече — карабин. Дада, Семен и Динзай сгибались под тяжестью рогулек, нагруженных мукой и консервами. В довершение всего у каждого из нас были небольшие куски медвежьих или кабаньих шкур, служившие подстилкой. Без них было просто немыслимо заночевать в такую пору в лесу.
Если бы кто-нибудь попытался взглянуть на нас со стороны, он не увидел бы сразу всех, хотя шли мы гуськом, на близком расстоянии друг от друга. В густых зарослях люди терялись. Иногда надо было свистнуть или аукнуть, чтобы не уклониться в сторону. Шли быстро, несмотря на то, что никакой тропы под ногами не было. Перелезали через толстые лесины, лежавшие на земле, прыгали с одной на другую, продирались сквозь кустарник.
Рюкзак за плечами с каждым часом становился все тяжелее. Я сняла с головы мотулю, — стало жарко. Хорошо бы отдохнуть хоть немножко! Но никто не подавал голоса. Наконец, чуть не падая от усталости, я наткнулась на Даду и Колосовского. Они отдыхали, поджидая нас на берегу, сбросив поклажу.
— Надо, наверно, шесты сделать. Так тяжело итти, — предложил Динзай.
Сколько дней мы будем итти до перевала, никто не знал. Но Динзай уверял, что дня через три мы будем «вершиться»…
— Как это вершиться? — спросил Фауст Владимирович.
— Ну, так… вот на вершину перевала пойдем.
— Что ты, Динзай! — возражал Колосовский. — Едва ли…
Дада в подтверждение кивал головой.
— Хор все равно рука, — рассуждал он, задрав по локоть рукав своей куртки. — Сперва его толстый, большой есть. Потом пальцы так, разные стороны ключами пойдут. Тогда его совсем кончай.
До перевала было еще далеко…
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
На восток! — Звериные тропы. — Существует ли Правый Хор? — Сквозь лесную чащу. — Удэгейская сказка. — Дневка в ельнике. — У истоков Хора. — В обратный путь. — Ветровал. — Вниз по Хору.
Древний лес открывал нам свои тайны нехотя, как богатый и скупой старик. Никогда не знавший пожаров и наводнений, темный, беззвучный еловый лес тянулся далеко на восток. Здесь ни одна ель, дожившая до глубокой старости, не видела своего отражения в воде. Шустрые ключи слишком малы и торопливы, чтобы вместить в своем зеркале их огромные тени. Над шатром старого ельника часто сверкали молнии. Иной раз они и зажигали какое-нибудь дерево, но ливни гасили его, прежде чем огонь успевал добраться до соседних стволов.
Сотни лет под зеленой крышей ельника идет, шумя и волнуясь, жизнь. Где-то притаились дуплогнездники, заслышав странные шорохи; где-то вылез из-под земли в розовой шляпке гриб. Меж стволами деревьев нет-нет, да и промелькнет яркий кленовый лист. А внизу такая изумрудная зелень! В глазах рябит от красных ягод корнуса. Какие огромные ковры из него сотканы в наших лесах! У каждого растения своя история. Вот маленькая травинка под ногами. Это хвощ — далекий потомок гигантской растительности каменноугольной формации. Сколько тысячелетий понадобилось, чтобы он превратился в былинку? Лес молчит. О жизни его рассказывают перестоявшие ели, мхи, даже голубоватое перышко птицы. Тишина… И вот мы нарушили ее стуком своих шагов, хрустом ломающегося валежника, гулким, дразнящимся эхом.
Осень была в разгаре. Сверху, в просветы между хвойной зеленью, глядело хмурое небо. Следуя друг за другом, мы старались не терять из виду проводника. Плотная, густая хвоя смыкалась за его спиной, едва он делал три шага. Неловкий в ходьбе человек рискует очень скоро отстать. Надо было перелезать через валежины, раздвигать руками колючие заросли. Так день за днем, выбиваясь из сил, мы шли на восток, к перевалу.
— Э-ге-ге-ей! — звучало на весь лес.
Иногда, поджидая друг друга, люди давали о себе знать то криком, то свистом, а однажды мы с Колосовским собирали всех троекратным выстрелом. Лес отозвался раскатистым эхом. Потом грянул далекий ответный зов. Больше не слышно было никаких звуков, даже птицы умолкли, притаившись в ветвях. Достаточно было выйти на первую звериную тропу, чтобы убедиться в том, как обманчива таежная тишина. После бурелома и колючих кустов тропа нам показалась спасеньем. Шириною в полметра, выбитая копытами сохатых, утоптанная медведями, она была давнишней дорогой зверей к водопою, к тихим озерам, через перевал, на Анюй.