— Вот это другое дело, друзья мои! Теперь можно чувствовать себя человеком. Одежда, если хотите знать, — великое дело. Да, да! В тайге ведь очень легко опуститься. Сначала изорвешь одежду — не захочешь ее чинить: все равно, мол, тайга! Кто здесь увидит? Потом спрячешься от дождика в палатку. Тоже никто не увидит. Дождь идет, а человек лежит себе в палатке, кто об этом знает? Нет, такое дело не годится. Верно, Дада?
Колосовский сел рядом с Дадой на хвойную подстилку. Старик подвинулся, захохотал:
— Это который лодырь, так делай всегда, — и махнул рукой.
— А надо так, — продолжал Фауст Владимирович: — попал в тайгу — не сдавайся. Дождь идет, и ты иди. Утром из-под теплого одеяла не хочется выползать на свет божий, холодно, а ты окунись в речку, потом пробегись по берегу. Устал — отдохни немножко, но дело не забывай. Тайга не любит тех, кто ее боится.
На другой день в восемь часов утра мы были уже в пути. Шли по долине прямо на восток. Сквозь деревья светило солнце, заливая серебром росистые папоротники. Умытый дождями лес торжественно расступался перед нами, разбуженный птичьим гомоном, ярким светом, стеклянным звоном ключа.
— Вот он, Хор, смотрите…
Колосовский кивнул направо. Отсюда река начинала свой далекий бег. Мы остановились около ключа, шумно бежавшего по камням. Так вот каков Хор! Было странно видеть этого младенца. Еще недавно он пугал нас бешеным нравом. И вдруг… Семен перепрыгнул его с размаху. И еще раз перепрыгнул. Удэгейцы радовались: скоро будем у цели!
В полдень, когда стали близко видны очертания Сихотэ-Алиня, мы решили подкрепиться, сбросив с плеч походные мешки. Здесь мы и оставили их, чтобы легче было подниматься на перевал. Фауст Владимирович взял с собой анероид. Динзай перекинул через плечо карабин. Спустя два часа мы были у подножья горы.
— Э-э! — воскликнул Дада. — Перевал, однако, хороший, низкий. Смотри, звери на Анюй ходили…
У подножья горы лес заметно поредел. Когда мы стали подниматься вверх, я увидела, как впереди, между стволами елей, мелькнула спина Колосовского. Мы с Семеном шли сзади всех. Динзай взбирался чуть повыше нас, то и дело подгоняя свою ленивую Келу. Та отчаянно скулила, не желая итти. С каждым шагом подыматься становилось труднее. Под ногами, сверкая круглыми, лоснящимися листьями, краснел бадан — предвестник гольцевой растительности. Я вспомнила просьбу Нечаева и взяла для гербария несколько растений.
«Эй-эй!» — катилось эхо в горах.
И вот мы наверху, в центре небольшой седловины, к которой примыкают с обеих сторон крутые вершины. Пройдясь по гребню хребта, Фауст Владимирович сбежал чуть пониже, открыл ящик с приборами и стал проводить съемку. Сквозь покрасневшие листья кленов и рябины, сквозь золотистый наряд берез просвечивал синий воздух над долиной Анюя. Перед нами открывалась живописная панорама гольцов, над которыми быстро неслись облака. Я решила сфотографировать ландшафт. Чтобы лучше было видно, удэгейцы срубили несколько деревьев, заслонявших своими ветвями вид впереди. Потом я пожалела об этих деревьях, потому что снимки погибли.
— Ну как? Дальше пойдем? — спросил меня Динзай.
Внизу шумел ключ Иоко. Он скатывался с восточной стороны хребта и торопился в Анюй. Достаточно было сойти с перевала вниз и довериться течению ключа, чтобы достигнуть Анюя. Это было заманчиво. Колосовский задумался.
— Как жаль, что у нас слишком мало времени. Уже сентябрь на исходе. Мы не сумеем выбраться отсюда, если выпадет снег…
Да… Наше путешествие явно затянулось. Пришлось изменить первоначальные планы. Вместо того чтобы перевалить на Анюй, а затем на Вторую Самаргу, теперь надо было возвращаться. Никто не предполагал, что мы достигнем перевала только на восемьдесят четвертые сутки. Выходит, что ради этого дня мы все лето мокли под дождем, страдали от гнуса, терпели невзгоды. Достигнуть перевала оказалось нелегко. Не случись этого, можно было бы нести с собой рацию и сейчас передать в редакцию телеграмму. Как бы то ни было, мы дошли до истоков Хора, отыскали перевал на Анюй. И вот перед нами узел Сихотэ-Алиня, этой древней горной страны, образованной процессами складчатости. Здесь сложная система горных складок, между которыми текут быстрые реки. Так как Анюй, по словам Арсеньева, огибает своими верховьями течение Хора, нетрудно было представить, что мы находились сейчас в такой точке ландшафта, откуда открывается вид на Анюй и слева и справа, только в тылу у нас были истоки Хора. Когда я напомнила об этом Колосовскому, он возразил: