— Е-у-у!
В этот день еще с утра поднялся ветер. Сначала он невинно затронул листву на деревьях, пробежался по вершинам елей, шевельнул густую шапку хвойного леса, затем просквозил подлесок, кое-где повалил сухостойные жиденькие деревца, для которых было достаточно малейшего толчка, потом стал раскачивать стволы больших деревьев, наполняя лес тревожным свистом, гуденьем, глухими ударами.
— Надо осторожно быть, — предупредил меня Динзай. — Нельзя так задевать дерево плечом. Сухое дерево может падать, понимаешь. Тогда дело плохо получается.
Динзай пропустил меня вперед. Он все время возмущался тем, что я сбиваюсь с курса, отхожу в сторону и мы останавливаемся перед стеной непроходимого леса.
— Вы почему так, не смотрите, куда идем? Думаете, наверное, что ли? Надо смотреть вперед.
Мы шли с ним по левому берегу ключа, пробираясь сквозь заросли молодых елей. Вверху над нами шумел ветер. Я не помню, как это случилось, но вдруг меня ударило по голове так сильно, что я присела. Все заволокло туманом. Зеленые искры посыпались из глаз. Динзай подбежал с криком и, отбросив в сторону упавшую лиственницу, помог мне подняться. Лиственница была сухая, совершенно гладкая, как хлыст, сантиметров десять в диаметре. Она повалилась неожиданно, как падает свеча. Я не успела отстраниться. Хорошо, что дерево стояло близко и удар смягчился тем, что я попала под нижнюю часть ствола. Прибежавшие с той стороны ключа Колосовский, Дада и Семен испугались:
— Что случилось?
— Ничего, — сказал Дада, опустившись на корточки. — Голова крепче такого дерева.
Он отвязал от моего рюкзака медвежью шкуру и пристроил ее к своим рогулькам. Динзай взял мою голубую фляжку с водой.
— Эта фламажка тоже тяжелая, однако.
Незадолго до того, как достигнуть места, где лежал наш последний бат, который мы оставили в лесу несколько дней назад, пришлось разделиться на две группы.
— Мы с Динзаем пойдем сейчас в долину Правого Хора, а вы идите туда, где мы оставили последний бат. Будьте осторожны, — предупредил Колосовский.
И вот опять мы пошли без тропы, с сопки на сопку, по каменным осыпям, по кустам, сквозь дремучие заросли. Я сбросила с головы мотулю и надела косынку. Дада, вначале звавший изюбря своим протяжным зовом «е-у-у», теперь умолк. Было не до того. Мы очень устали. Но старик шел легко, я едва успевала следить за его пилоткой, мелькавшей в кустах. Иногда он останавливался, поджидал нас с Семеном, сидел где-нибудь на валежине и громко зевал. Потом, когда ему надоело смотреть, как мы падаем, запутавшись в траве или споткнувшись о камни, он расхохотался и сказал:
— Торопиться не надо. Так все время берегом иди. Я тебе собаку оставлю. Сам вперед пойду. Надо немножко обед варить. Муськэ!..
Дада приказал собаке остаться с нами. Я поманила ее. Мушка села у моих ног, задышала прерывисто, часто. Дада исчез. Но Мушка недолго была нашим путеводителем. Она бежала по следу хозяина гораздо быстрее, чем шагали мы. Черный хвост ее иногда мелькал далеко впереди, я звала собаку, она возвращалась к нам и опять уходила. Наконец мы потеряли ее из виду. Берег Хора стал высоким, обрывистым. Хор бежал справа от нас, где-то внизу. Мы поднялись на сопку еле дыша.
— М-м-м, — промычал глухонемой Семен, схватив меня за рукав. — М-м-м…
Я посмотрела вниз направо. Большой медведь плыл через Хор прямо на нас. Он был уже на середине реки. Не помня себя от страха, я пустилась бежать под гору с такой силой, что не заметила, как ободрала до крови руки, как шипы боярышника располосовали правый рукав моей куртки и где-то на ветках повисла моя косынка. Семен, бежавший за мной, подхватил ее на лету. Я ни разу не оглянулась. Но от того, что Семен, напуганный зверем, тоже мчался так, что с треском ломал кусты, мне казалось — медведь догоняет нас. Оружия с нами не было. Между тем зверь остался уже далеко позади, он нас просто не заметил. Когда я, запнувшись за какую-то валежину, упала, Семен, подавая мне руку, сам поскользнулся, присел, и мы оба захохотали.
— М-м-м… — Он потянул носом воздух, услышав запах дыма.
Дада уже развел костер, дым расползался далеко по ветру. Теперь нам осталось уже немного итти. Но, странное дело, ноги совсем не слушались. Перешагивая через толстые лесины, лежавшие на пути, хотелось сесть на них и не подниматься. Когда мы подошли к костру, где сидел Дада, я с размаху бросилась в траву и почувствовала, как земля подо мной закружилась.