Вортрайх сделался кислее лимона. Звонка, по его собственному признанию, терпели в клубе хефлигов лишь потому, что он привносил немного веселья в царство безбрежного уныния, чванства и лицемерия, а кроме того, был отменным орудием решения споров и мести, этаким бретером, который выступал от чьего-то имени в дуэли за бильярдным столом. Ну и конечно, всегда было приятно наблюдать, как очередной новичок пыжится в тщетных попытках заявить о себе, проходя обряд инициации. Поэтому Вортрайх не мог просто так вышвырнуть его из клуба, хотя очень хотелось. Хозяину клуба не нравился чрезмерно удачливый человек на его территории, где только он сам имел право контролировать удачу.
— Я надеялся, что вы меня все-таки удивите, — покачал головой Йозеф Вортрайх. — Мне ведь тоже кое-что рассказали, — виновато улыбнулся он. — Позволите еще один нескромный вопрос?
— Конечно.
— Чем этот молодой человек вас так заинтересовал?
Гаспар помедлил с ответом, изображая задумчивость.
— Он приятен в общении. А еще у него много занятных прожектов.
— А-а-а, — протянул Вортрайх, не скрывая иронии в голосе, — пресловутые столбы и проволока?
— И они тоже, — серьезно сказал менталист.
— Неужели, — хозяин клуба расплылся в лягушачьей улыбке, — вы купились на его россказни о безграничной прибыли, которую принесет его… как это называется?
— Телеграф, — подсказал Гаспар. — Почему бы и нет? Бизнес тоже своего рода азартная игра с большими ставками. А поскольку хэрр Пристерзун так настойчиво предлагает сыграть на его прожект, вот я и сделал ему деловое предложение.
— Ах вот так… — вполголоса пробормотал Вортрайх.
В его голове снова потекли мысли. Убежденность в собственных принципах уже давно прошла реакцию и теперь бурлила, когда в нее подмешивали реактивы «за» и «против». Требовался лишь катализатор.
Вортрайх поморщился от легкого укола, потер наморщенный лоб.
— Ну что ж, — снисходительно улыбнулся он, сцепив руки в замок. — Хоть это и не в моих правилах, я, пожалуй, пойду вам навстречу. Милости прошу на наше скромное соревнование на следующей неделе.
Гаспар прищурился, потирая висок. В основании черепа заскребла ржавая пила.
— Я слышал, турнир состоится эту в субботу, — произнес он.
— Состоится, но, — Вортрайх виновато развел руками, — все участники уже заявлены.
— Понимаю. Производить замену участников непосредственно перед соревнованием — неспортивно и наносит удар по репутации. Ну что ж, — потянул носом воздух Гаспар и положил руки на подлокотники, — придется вложить в удачу мои пятнадцать тысяч где-нибудь в другом месте.
Вортрайх согласно кивал, но на пятнадцати тысячах замер, чуть повернул голову, выставляя левое ухо. В его мыслях произошел маленький химический взрыв. Гаспар сохранил совершенно равнодушный, безразличный ко всему вид.
— Позвольте, хэрр Напье, — Вортрайх сжал и разжал сцепленные пальцы рук, — это всего лишь неделя. Поверьте моему слову, я запишу вашего участника первым.
— Увы, — поджал губы Гаспар, — следующая неделя обещает быть чрезвычайно плодотворной, и я освобожусь — если освобожусь — только к концу месяца, но, — вздохнул он, — вероятнее всего, буду на полпути к Нойенорту.
Йозеф Вортрайх помрачнел. Ему показалось, что в кабинете стало невыносимо душно. Но мысли оправились после небольшой аварии по неосторожности.
— Жаль, очень жаль, — он крепко сжал пальцы, но улыбнулся понимающе. — Остается лишь надеяться, что когда-нибудь дела вновь приведут вас в Анрию.
— Возможно, — уклончиво произнес Гаспар таким тоном, каким обычно говорят «нет», но так, чтобы не убить тщетную надежду сразу и с особой жестокостью. Он встал, стараясь не выдать лицом боль в затылке. — У меня небольшая просьба, хэрр Вортрайх, не окажете любезность?
Хозяин кабинета тоже поднялся.
— Смотря какую.
— Не подскажете, где еще можно инвестировать в удачу скромные двадцать тысяч и хорошенько взбудоражить себе кровь перед отъездом?
В голове Вортрайха произошла катастрофа с невероятным количеством жертв. Взрывная волна дошла даже до Гаспара и едва не смела напрочь. Вортрайх упал в кресло, оттянул накрахмаленный ворот белоснежной рубашки.
— Зайдите ко мне завтра, — глухо сказал он. — Я подготовлю список.
— Премного благодарен, хэрр Вортрайх, — поклонился Гаспар. — До встречи.
— До встречи, хэрр Напье, — отстраненно попрощался Йозеф Вортрайх. Он должен был бы из вежливости проводить гостя до двери, но эта мысль почему-то выскользнула из головы.
Гаспар Франсуа Этьен де Напье, менталист и бывший следователь Комитета Следствия Ложи, развернулся и направился к выходу из кабинета. Он улыбнулся. Самодовольно, нахально и высокомерно, как мог улыбнуться лишь сын миллионера-промышленника, всего добившегося самостоятельно. Гаспар приложил к животу левую руку, загнул дрожащий палец.
Раз… отмерил он шаг. Два… три… че…
— Хэрр Напье! — деликатно окликнул его Йозеф Вортрайх. — Обождите минуту.
Уже стемнело, когда Бруно оказался где-то между Новым Риназхаймом и Читтадиной на узкой полоске «ничейной» земли, то есть не принадлежащей ни одному из боссов, но хозяева у нее были — анрийская полиция. Этакий буфер между владениями Большой Шестерки, чтобы возникало меньше трений и спорных вопросов при дележе борделей, лавок, кабаков и прочей мелочи, которая обязательно выступит поводом для крупного конфликта.
Он смутно узнавал эту улицу, но голова была забита совершенно другими проблемами. Бруно мученически вздыхал себе под нос и тащил за плечами здоровенную сумку, битком набитую деньгами, а в Анрии просто большая, тяжелая сумка — уже достаточный повод поделиться с нуждающимися. Но не это было главной причиной бесконечных вздохов.
Главной была чародейка с тьердемондским акцентом, который то пропадал, то появлялся, Даниэль Кто-То-Там. Она взяла Бруно за шкирку и потащила с собой на Имперский. Было у нее с сигийцем что-то неуловимо общее: оба не кричали, не приказывали, не угрожали, но добивались, чего хотели, и не интересовались чьим-то мнением. И приходилось подчиняться, хотя правильнее — ноги сами шли следом, не объясняя причины голове.
На Имперском чародейка завела Бруно в какой-то не особо известный банк и сняла ассигнаций на такую сумму, каких Маэстро даже чисел не знал. Даже клерк, выносивший пачки наличности, ходил с лицом… крайней степени изумления и потрясения и всерьез предлагал услуги охраны. На что колдунья мило улыбнулась, прижалась к Бруно своим теплым, пахнущим сладкими духами рельефом, чмокнула в щеку и назвала его самой надежной охраной.
Маэстро, которого от одного лишь ее присутствия трясло, почти загорелся, а пуговица на гульфике выбила бы клерку глаз, будь пришита чуть хуже.
Но это было еще ничего. Как-то раз утром Бруно проходил мимо комнаты, где обитали колдунья с занудой-сыроедом. Дверь была приоткрыта, и он заглянул. Ведьма стояла голая и намывала себе промежность. Ухоженную, подстриженную, а не те салидские джунгли модерских баб. Бруно чуть не кончился от увиденного. А она, совершенно точно заметив его, вместо того чтобы завизжать, как подобает, и погнать полотенцем, даже не пикнула. И вообще как бы случайно повертелась, чтоб он хорошенько разглядел ее со всех сторон, облизнулся на круглую задницу, запомнил ямочки на пояснице и каждую завитушку черной татуировки по левому боку. Бруно запомнил, да так крепко, что пару ночей заснуть не мог. А упругие сиськи с сосками хоть стекло режь прыгали перед глазами и наяву.
После банка они сидели в одном из кафе неподалеку от «Империи». Бруно на чувстве дежа вю отправился в прошлое, казалось, невообразимо далекое и безмятежное, когда точно так же шлялся по кафе Имперского проспекта, один или с сигийцем, и высматривал покойного Артура ван Геера. Как же это было давно, а он тогда по дурости еще жаловался и думал, что угодил в неприятности…
Но чародейка ни за кем не следила. Она уплетала пирожные за обе щеки, запивала их парой чашек горячего шоколада с корицей и сидела невероятно довольная. Когда ее рот был не занят, колдунья без умолку трещала и выпытывала у Бруно о сигийце. Она уже две недели при каждом удобном случае устраивала ему допросы. Ее интересовало буквально все, вплоть до таких вещей, что в Бруно просыпалась ревность. Но он отвечал и рассказывал, что знал. Удивительным образом в чародейке сочетались прямота, откровенность, непосредственность и легкая пошлость, ей невозможно было не ответить. Язык сам все выбалтывал, не спрашивая разрешения у головы.