— Так, — нахмурился Ганс, — я не понял, деда: он с чертом сручкался али с этим, сука, как его?..
— Ну ты, деревня, чем слухаешь? Я ж гварю…
Мартин задумался, вспоминая, чего он там говорил, прикрыл глаза, чтобы лучше думалось. Очнулся оттого, что кто-то хлопал его по щекам.
— Э, дед, деда, слышь, деда? — пощелкал пальцами Ганс, вылавливая мутный взгляд Мартина. — Ты это, в морге выспишься. Ты давай говори, чего там говорил.
Деду потребовалось время, чтобы сообразить, где он, что он, как он.
— М-м-м?.. — промычал Мартин и икнул. — Кто говорил?.. А! Тьфу, деревня! Шо ж ты меня сбиваешь?.. Гварю, спервась Бруно с Быдларом связалса, с шайкой евонной, а как в долги влез, а кто болтает, шо аж в карман Быдларов залез, так с чортом сделку сделал, — Деда понесло. Слишком много было мыслей, все не умещались в голове. Надо было их высказать, чтобы не потерялись. — Мол, спаси, нечистый, а я тебе служить буду. Вот чорту и служит тепереча. Чорты ж хитрые, до душ жадные. На кой чорту одна душа, когда можно их вона сколько набрать? Чорт из Бездны сам прийтить не могет, надобно, шоб его позвали, шоб слуга у его был, шоб тута удержатьса. У их енти, как их, кон-та-ра-кты, вот. Они их с дураками кровью подписывают, ну там, я дурак такой-то обязуюса нечистому столько-то душ собрать. А как соберет — чорт его и отпустит. Токмо после такого греха дураку ни покаятьса, ни умытьса, Единый его нивжисть не примет. Одна ему дорога — на муки вечные. Вот теперь Бруно души и собирает, потому как дурак, хоть и хррший был парень…
— Н-да, — цокнул языком Ганс и усмехнулся: — Тха, интересный у вас, сука, городишко.
— Зря ты приехал, — сказал Мартин со всей отеческой заботой.
— Ты уже говорил, деда.
Это Деду очень не понравилось: Дед всегда следил, что говорит, и никогда не повторялся, потому что память была хорошая. Язык только иногда подводил. Но он простил парню. Не обучены они в деревнях вежливости.
— Потому как зря. Скоро тут война начнется.
— Война, деда, уже лет десять идет.
— Э? — упрямо икнул Дед. — Да не ента, — махнул он рукой. — На енту-то всем уж давно насрать. У нас тута своих хватает.
— Каких, деда?
— Да раён с раёном, деревня! Не слыхал, шо ль?
— Так ты расскажи, — заговорщицки подначил его Ганс.
— А шо тута рассказывать? — Мартин поскреб затылок, подгоняя ленивые мысли. — Риназхаймские наехали на наших, модерских, наши — на риназхаймских, а много ль им всем, говнюкам, надо? Гварят, будто бы модерские чегой-то у риназхаймских ограбили, аль сцепились с кем на улицах. Оно-то, мож, и так, да токмо кто б доказал? Но тута Быдлар самому Пебелю поднасрал. Слухаешь?
— Слухаю, деда, слухаю.
— Неделю аль две назад Быдлару стукнули, шо Бруно в Риназхайме видали. Ну в нашем то бишь, анрийском. Чорт там аль не чорт, а Быдлар-то сам хужее чорта. На Бруно до сих пор взъевшися. Вот Быдлар на радостях послал туда своих мытарей. Там-то их всех и почикали. Шо тут началося, парень! Сам Пебель со Штерком, гворят, чуть не сцепилися, кабы Пебель крайнего не нашел, ну Быдлара, то бишь. Вот Быдлара и отправили со Штерка спрашивать, а Штерк его на жопу-то и усадил, — мстительно заулыбался Мартин и приложил палец к губам: — Токмо т-с-с-с! Ты ентого не слыхал!
— А ты, деда, чего-то говорил?
Деду сразу полегчало: этот точно не выдаст. Дед в людях разбирался.
— Вот вроде бы и замяли, — добавил Мартин, немного помолчав, — а неспокойно, парень, пнимаешь? Риназхаймские по Модеру шастають, как дома. Я-т не видал, но сказывають… Чую, скоро сцепитса Шестерка опять. Давненько не цапалиса, злобу копили, а пострадаем от ентого мы! Мы, шоб дрисня вас пробрала!
Последнюю фразу они почти крикнул, ударив кулаком по столу и привстав. Чтобы компашка Франко и Эстебана услышала. Они услышали и затихли, обернувшись на Мартина.
— Тихо, деда, тихо, — успокоил его Ганс, усаживая на скамейку. Затем разлил остатки наливки по стопкам, наплевав на традиции. — За мир во всем, сука, мире! — поднял он тост.
— О! Эт пральна… — согласился Мартин.
Дед махнул стопку, зажмурился, давая настойке стечь и опалить желудок, покашлял. А когда открыл глаза, заметил, что Ганс сидит с поднесенной ко рту стопкой, не пьет и внимательно смотрит куда-то, точно сова, заметившая мышь. Мимо стола кто-то прошел. Дед был слишком пьян, чтобы обратить внимание, а парень все же опрокинул стопку и закашлялся так, что аж весь заколыхался. Видать, настойка пробрала его до задницы. Мартин зауважал парня еще больше: обычно не знакомых с винной картой «Блевальни» выворачивает с первой же стопки, а этот продержался до третьей. С таким пить — одно удовольствие.