Содержание писем тоже наталкивало на мысли. Очень интересные мысли. Однако Франц не до конца понимал, какие именно. Ему требовалась полная картина. Ему требовался отдых, чтобы нормально соображать.
Ротерблиц тяжко вздохнул, потер глаза. Было еще утро, хотя для него понятия «еще» и «уже» перемешались: когда Франц выглядывал в окно в последний раз, вроде бы была уже ночь.
Он помассировал шею, отхлебнул давно остывшего кофе, в котором от кофе из-за стимулирующих добавок осталось лишь название. Встал, тяжело опираясь о письменный стол, — ноги после нескольких часов непрерывного сидения были ватными.
Ротерблиц прошелся по пустой комнате, разгоняя застоявшуюся кровь. Возникло желание выйти на улицу и подышать свежим воздухом, но чародей в последние дни старался не выходить из дома без необходимости. Не хотелось потерять последнюю квартиру, где он мог укрыться хотя бы на время. Ротерблиц и без того чувствовал себя последним подонком. Он клялся себе, что не втравит в свои дела никого постороннего, и уже нарушил эту клятву. Причем не впервые. И не только за эту неделю.
Он подошел к приоткрытому окну — с улицы уже тянуло жаром, ветер трепал тюль. Шумела утренняя Анрия.
Ротерблиц не сразу сообразил, что шум этот не совсем обычный. Слишком громкий. Слишком много голосов. Лишь выглянув в окно, он догадался, что не так.
На улицу стекались люди. Недовольные. Возмущенные. Ротерблиц старался не задерживаться возле окон, не без причин заработав за последнюю неделю быстро прогрессирующую паранойю, но сейчас все-таки не справился с любопытством.
Такая картина становилась обыденностью во всех крупныхгородах Империи последние несколько лет. Толпы в очередной раз обманутых, обворованных, падающих от усталости, оказавшихся ненужными людей собирались на улице и слепо вымещали свою злость. Давали выход негодованию. Слушали самопровозглашенных ораторов из той же толпы, трясущих громкими лозунгами, сотрясающих воздух вдохновляющими цитатами, заводились праведным гневом и решимостью требовать справедливости. А затем шли на фабрику и работали до глубокой ночи, смирялись, умолкали.
Потому что уже имелся печальный опыт и поучительный пример пятилетней давности, когда люди тоже выслушали ораторов из толпы с оглушительными лозунгами и цитатами. Серые драгуны разогнали недовольных, пролилась кровь, уйму народа выпороли, пересажали в тюрьмы, сослали на каторги, а ничего не изменилось. В лучшую сторону.
Столпотворение шумело недолго. Пиромант так и не успел понять, была ли эта провокация товарищей по партии, которые они иногда устраивали, или просто стихийное возмущение.
На улице показался наряд полиции со свистками, дубинками и ружьями. Послышались призывы к порядку. Франц заметил, что оратор, только что стоявший на импровизированной трибуне, незаметно растворился в толпе. Пиромант знал, что произойдет дальше. Это происходило вне зависимости от стихийности или провокационности.
Толпа, недовольно гудя, начала расходиться. Тогда-то в городовых и полетел первый камень. Поднялся крик. Пронесся пронзительный свист. Полицаи принялись расталкивать и выхватывать замешкавшихся. Полетели еще камни.
Ротерблиц смотрел вниз без особого интереса. Воспринимал все несколько замедленно и с запозданием. Наверно, потому и успел разглядеть летящий ему в окно камень особенно хорошо. Бросок был крайне ловким и точным — снаряд прошел четко, не задев ни раму, ни стекло. Пиромант, с запозданием отметив, где камень упал на паркет, выглянул на улицу из-за шторы. Ему показалось, что он заметил метателя — подростка, резво удирающего от городовых, свистками и дубинками быстро разогнавших большую часть толпы. Кого-то даже повязали. Наверняка не того, кого стоило. Хотя собрание в общественных местах в количестве больше трех — уже достаточный повод провести на казенной баланде от нескольких дней до месяца.