— Да все так. Мне не жалко, но это только прототип…
— Прото-че? — скривился полиморф. — Слышь, вы заебали со своими типами! Че, думаете, я один тупой, вы, сука, самые умные?
— Это опытный образец, Эндерн, — снисходительно пояснил Гаспар. — Самый первый, ненадежный и недоработанный. При обращении с ним могут возникнуть непредвиденные трудности.
— И я еще не провел все должные тесты…
— Считай, — Эндерн выбросил клинок, — я тебе бесплатно подрядился испытателем.
В мастерскую вошел Геллер, неся под мышкой и в руках целую кипу газет.
— Если Геллер разрешит… — с надеждой глянул на него Механик.
— Что разрешит? — замешкался крайласовец.
— А меня ты спросить не хочешь? — раздался искусственно-механический голос за спинами собравшихся.
— О psiakrew, — охнул Геллер, роняя газеты.
Собравшиеся обернулись и встретились с аквамариновыми бельмами проекции Паука.
— Здравствуйте, детишки, как ваши дела? — радостно протянул он. — Как добрались? Геллер, Механик, выйдите, — приказал он, не дав никому раскрыть рта.
Геллер прекратил собирать газеты и бросил оставшиеся на пол. Механик ссутулил плечи и угрюмо заковылял к двери. На выходе обернулся, однако Геллер схватил его за шкирку и вытолкал в коридор.
— Przepraszam, — раскланялся он и выскользнул следом.
— Вы опять пропустили все веселье, дети мои, — сказал Паук, как только дверь захлопнулась. — Но я нисколько не удивлен. Слушайте внимательно — дважды повторять не стану…
Даниэль не спалось. Не потому, что ей досталась единственная кровать, удобство которой оставляло желать лучшего, а что-то жесткое настырно упиралось то в бок, то в ягодицу. Просто даже магические экраны, глушащие шум улицы, не могли заглушить все.
В полночь там действительно разверзлась Бездна. Слышались вопли, крики, визг. Кто-то носился целой толпой по дорогам. Колотился в дома. Где-то хором пели. Кто-то пьяно орал и кого-то звал. Кто-то неистово мучил гармонь.
Потом звездное ночное небо осветило зарево. Комната наполнилась слабым запахом гари.
Вдруг в заколоченное окно на первом этаже прилетел тяжелый булыжник. Потом кто-то принялся барабанить в дверь и звать хозяев. И гостей. В частности, саму Даниэль поиграть с ее щелкой.
Камень прилетел и в окно, где расположились все они вчетвером, однако прототип охранного поля Ша тридцать шесть триста девятнадцать ноль шестнадцать дробь четыре исправно отразил снаряд.
У Даниэль все внутри сжималось. Она едва не порвала еще одну цепочку от волнения. Чародейка ворочалась под звуки безумной вакханалии Веселой Бездны и биение собственного сердца.
Наконец, Даниэль не выдержала, встала и прошлепала босыми ногами к широкому лежаку, который делили Гаспар и Эндерн. Андерс спал в углу. Ему было все равно — менталист почти не давал ему бодрствовать.
Ярвис безмятежно храпел. Гаспар тревожно спал. Перед сном он принял стопку лауданума, чтобы снять боль, хотя это давно был всего лишь повод. Даниэль это злило, но сейчас она завидовала ему черной завистью.
Она немного постояла, кусая губы. Потом подошла к лежаку, подтянула ночную рубашку выше колен, встала на четвереньки и тихо заползла под одеяло между своими мужчинами.
Ей стало намного спокойнее, и вскоре она заснула.
Утром первым проснулся Эндерн. Он не сразу вырвался из обрывков приятных снов и еще какое-то время не мог сообразить, но рукой чувствовал, что держится за что-то нежное и приятно упругое.
Открыв глаза, он увидел в упор заплетенные в косу пшеничные волосы, плечо и бок Графини, сопевшей в обнимку с сыроедом. Только сейчас до Эндерна дошло, что он крепко прижимается к чародейке и держится за ее левую грудь.
Осознав это, оборотень осторожно убрал руку, отодвинулся, целомудренно оправил на Графине задравшуюся выше талии ночную рубашку, тихо встал и вышел из комнаты.
Даниэль едва заметно улыбнулась краешком губ, вздохнула сквозь сон и прижалась к Гаспару покрепче, устроив голову на его плече.
Глава 9
Бруно вздохнул. Третью неделю он только и делал, что вздыхал. Но если раньше он вздыхал от тоски, отчаяния, страха перед неизвестностью, то теперь он вздыхал, чтобы заглушить злость.
А поводов для злости у него хватало с избытком, особенно в последние дни.
Сперва Бруно до ночи просидел, вздыхая, на пустой конюшне, не решаясь войти в дом Кассана, где горевали оставшиеся родственники и слуги сельджаарца. Очень не хотелось, чтобы кабирка сорвалась еще и на нем. Бруно подозревал, что не выдержит и сорвется в ответ: так и будут стоять и орать друг на друга на разных языках, не понимая ни слова.