Только вчера вечером, когда все трое заперлись в одной комнате, мэтр Бономэ улучил подходящий момент, тихонько пристроился у тонкой двери и принялся слушать. Но не расслышал ничего, кроме очередного потока бессвязной менншинской матерщины от доходяги.
Это огорчило мэтра Бономэ, но он не отчаялся и принялся ждать очередного подходящего случая.
Арно пересчитывал дневную выручку, когда дверь в «Спящую сельдь» открылась. Мэтр лениво бросил взгляд на порог — день был не очень хорошим, народу было мало, да и сейчас зал пустовал. Арно никого не ждал и планировал уже закрываться. Увидев вошедшего, Бономэ чуть не обронил монеты.
На пороге стоял доходяга. Выглядел он, как аристократ, которого целый день гоняла толпа брефов от фонаря до фонаря по Фонарной площади Сирэ. Измученный, грязный, едва держась на ногах. Арно даже стало жаль его на какой-то миг. Но с другой стороны, чего жалеть? Бономэ не знал ничего о его делах. Может, весь день бегал от полиции, обчистив чей-то карман. Доходяга был очень похож на мелкого вора, скорее всего, мелким вором и был.
Арно дежурно кивнул ему. Доходяга не отреагировал, зашел в гостиницу, жмурясь и шипя от боли при каждом шаге. Прошел мимо стойки.
— Ужинать будете, мсье? — окликнул его Бономэ.
Доходяга обернулся, тупо уставившись куда-то мимо хозяина, и механически кивнул.
— Все уже остыло, а плиту топить мы будем только утром, — сказал Арно.
Доходяга безразлично махнул рукой.
— Здесь или подать в комнату?
— К… коллекам, — хрипло ответил доходяга и поплелся к лестнице.
Арно быстро смекнул, что, каждый раз вернувшись со своих делишек, все трое запираются у кабирца и что-то обсуждают. Значит, и сегодня не исключение.
Бономэ повеселел, напел себе под нос развеселую песенку из юности и любовно погладил прикарманенную накуду, которой злобный расплатился еще вчера. Арно все забывал отнести ее к себе в коллекцию — он давно собирал монеты, а кабирские накуды все никак ему не попадались. Коллекция была для Арно настоящим сокровищем. Единственным, которое он смог увезти с собой из горящего революционным огнем борделя под названием «Тьердемонд».
— Роза, где ты, mon petitdiable? — крикнул он.
Бруно тем временем поднялся на второй этаж и добрел до комнаты Кассана. Дверь была не заперта. Маэстро не стал искушать судьбу и сразу же вошел в нумер. Все равно ведь сигиец припрется и притащит за шкирку.
Кассан лежал на кровати, тяжело дышал и, кажется, спал. Сигиец сидел на полу у стены. Как обычно, в штанах и распахнутой рубашке, скрестив босые ноги, сложив руки на коленях. Как обычно, глаза были закрыты. И как обычно, он практически не дышал.
Бруно прошел по комнате до стола и упал на стул. Сигиец сразу же очнулся и повернул голову, впившись в него серебряными бельмами. Маэстро уже привык к таким выкрутасам и почти не вздрагивал, а сейчас и при всем желании не смог бы.
— Он согласился? — спросил сигиец, моргнув и вернув себе нормальные глаза, и спокойно задышал.
— Угу, — сонно кивнул Бруно.
Он заохал, задирая правую ногу и кладя ее на колено. Расшнуровал туфлю и, стиснув зубы и зажмурившись, осторожно снял. Оргазмически застонал, избавившись от одной оковы и свободно шевеля пальцами ног в поистершемся уже носке.
— Не боишься, что это подстава? — спросил Бруно, переведя дух.
— Нет, — сказал сигиец. — Он знал, что могу его убить. Хотел помощи и предлагал помощь. Он не лгал. Поэтому риск минимален.
— Но есть же, — заметил Бруно, подняв и положив на колено левую ногу.
— Есть, но в этом нет смысла, — равнодушно повторил сигиец.
Бруно снял вторую туфлю и смахнул выступившую слезу счастья.
— Если в чем-то нет смысла, это не значит, что риск маленький, — произнес Маэстро, разглядывая свои стопы.
— Почему? — спросил сигиец.
— Не во всем, что делают люди, есть смысл, — ответил Бруно, расплываясь в блаженной улыбке вышедшего на волю каторжника.
Сигиец повернул к нему голову и пристально посмотрел на счастливого Бруно.
— Почему? — спросил он.
— Потому что люди.
Сигиец чуть нахмурил брови, что обычно означало глубочайшую задумчивость. Видимо, его прямое, как палка, мышление не могло постичь простейший парадокс «хомо сапиенс равняется овис вульгарис дебилис».
— Когда-нибудь поймешь, если перестанешь убивать каждого встречного, — добавил Бруно, поставив локоть на стол и уронив на ладонь тяжелую голову.