– Я очень сожалею, что ты в это вляпался, – сказал Макар Дмитриевич. – Но, видит бог, если бы я знал, то сидел бы в 46-м и не дёргался. Старый дурак.
– Не сидел бы, – раздался голос из четвёртой клетки, в которой, как думал Слава, лежал труп. Голос говорившего был почти неразличим за свистом натянутой клеёнки. – Города №46 больше нет, – не открывая опухшие от солнечных ожогов глаза, прокряхтел парень. – Я, вроде как, последний, кого они оттуда ещё не продали.
– Я тебя не узнаю, – ответил Макар Дмитриевич, – хотя прожил там почти 10 лет.
– Зато я помню, – ответил парень и попробовал засмеяться, но тут же закашлялся. Речь давалась ему с большим трудом. – За тобой пришли, половину сразу перебили, а меня и других вытащили…
Он не договорил и потерял сознание. Его иссохшие и потрескавшиеся губы какое-то время безуспешно пытались выговаривать слова. Макар Дмитриевич и Слава смотрели на него и ждали, пока тот придёт в себя, но спустя пару минут им стало ясно, что парень больше не дышит.
Слава всё так же сидел, опёршись на прутья, и думал о том, стоит ему рассказать Хоботу то, что он узнал, или нет.
– Почему ты ушёл от нас, дед? – вдруг спросил Слава.
Макар Дмитриевич сел на край клетки и свесил одну ногу.
– Помнишь, у нас рванул пропан? Это был первый опыт с новой версией «Прометея». Тогда мне недвузначно намекнули: или бросай, или уходи – я и ушёл.
– То есть тебя выгнали? – Слава поднял взгляд на деда. – Тебя? Салтанова?
– Когда ты чуть не убил тысячу человек за минуту – фамилия немного теряет в весе.
Слава рассмеялся, но ничего не ответил.
Солнце уже село, когда Хобот снова подошёл к Славе и его деду. Луны на небе не было, редкие лампы, развешенные по лагерю, светили тускло, но трещали и жгли насекомых. Рядом с Хоботом стояло два мужика. Оба были невысокого роста и с обильной растительностью на лицах. Справа от них стояла небольшая дюралевая ванна, а в ней лежала ручная пила.
– Что надумали? Как нога? – спросил Хобот.
Слава ему не ответил. За те часы, что он был в сознании, у него были самые разные мысли: начиная от героического спасения себя, деда и полуголой девки, заканчивая желанием раскроить себе голову об острый угол клетки. Конечный план был такой: дед соглашается показать, что он изобрёл, при условии освобождения Славы и сохранения у него при этом всех конечностей.
– Я тебе всё расскажу, – прервал тишину Макар Дмитриевич, – если отпустишь внука.
Хобот улыбнулся.
– Если бы я знал, что будет так просто, то привёл бы его ещё пару недель назад, – он обернулся к мужикам. – Уберите ванну, возьмите автоматы и обратно. Ах да, вынесите этого за лагерь, – сказал Хобот и кивнул в сторону четвёртой клетки.
Он молча стоял возле клеток, пока охранники не вернулись. У обоих были автоматы.
– Я отпущу его только после того, как получу эту хреновину, – он повернулся лицом к Славе. – Идти сможешь?
Слава привстал в клетке и попробовал опереться на раненную ногу, она подкосилась, но тот успел ухватиться за прутья, чтобы не упасть.
– Дашь костыль и таблетки из моего рюкзака – доковыляю как-нибудь, – ответил Слава.
Хобот расхохотался.
– А может тебе ещё пожрать приготовить или потрахаться дать? – он ещё раз бегло глянул на пропитанную кровью повязку. – Ладно, какую-то палку найдём.
Славе нашли аж две палки, но каждая ломалась, когда тот с усилием на неё опирался. В результате ему дали кусок металлической трубы, обмотанный тряпками у основания. Из разговора Хобота и Макара Дмитриевича Слава узнал, что идти придётся аж до Города №46, где якобы и хранилось устройство. Он порядком сомневался в искренности деда. С одной стороны, дед остался для него довольно близким человеком, и с момента их встречи его не покидало чувство, что всё рано или поздно обернётся в их пользу. С другой стороны, за эти девять лет многое забылось, и мысль бросить старого родственника ради своего блага не казалась слишком уж дикой и почти не вызывала отторжения.
Оказалось, что идти нужно будет не так далеко, как Славе вначале казалось. Лагерь работорговцев был всего в семи-десяти километрах от нужного Города, правда, с простреленной ногой это расстояние можно было смело умножать на два. Они выдвинулись практически сразу, как Слава получил костыль. Несмотря на то, что на Макаре Дмитриевиче не было серьёзных ран, двигался он чуть ли не так же медленно, как Слава. Сильное обезвоживание и голод били по выносливости не хуже, чем дыра в ноге.