Спортсмен тоже вздохнул и добавил.
– Мне хана.
Я постаралась придать голосу бодрости.
– Не, ты что! Надо еще немного подождать. Нас завтра уже спасут… Еще на твоей свадьбе погуляем.
Спортсмен уловил фальшь в моем голосе. В его синих глазах стояли слезы. Обреченно качнул головой.
– Нет… А вы идите дальше, иначе кранты.
И закрыл глаза.
Снова легла. Луна была огромная, похожая на щербатую глиняную тарелку. Спала плохо: жестко, холодно, чокнутый под боком, да еще и спортсмены, туристы и прочие любители чужих грибных пирогов без конца бегали в кусты. Кто-то стонал. Снилось мне, что я обгладываю полуживую мышь. Передних лапок у нее уже не было: они хрустели у меня на зубах. Я поняла, что делаю что-то не то и попыталась остановиться…
Проснулась от холода. Ну и сон, мерзость какая-то! Все тело болело, но уже не так сильно, как вечером. Галя лежала с открытыми глазами, кутаясь в толстухину вязаную кофту. Чтобы согреться, мы немного подвигались, энергично растирая одеревеневшее тело. Сбегали в кустики, съели по банану и выпили по несколько глотков воды. Ее уже оставалось всего ничего…
– Как рука?
Галя вздохнула.
– Болюче.
Рассвело. Я огляделась. Рыжая и уголовник спали в обнимку поодаль от остальных. Ночью сквозь сон я слышала доносящиеся оттуда пылкие охи-вздохи. Просто трэш! «Коммуняка» выругался:
– Черт, клещ присосался. Есть у кого зажигалка или спички?
Кто-то из спортсменов вяло откликнулся:
– Есть. Подойди, дед, сам возьми, я не могу…
Пожилой мужчина занялся самолечением. Я вдруг вспомнила, что он тоже ел грибной пирог, но у него нет признаков отравления. Точно, ему же отдали последний кусок, который он предлагал мне: самый край пирога, почти что одно тесто. Повезло.
Бывший очкарик сидел в позе «лотоса». Один из туристов стонал от боли, схватившись за живот. Другие лежали неподвижно. Спортсмен-жених уже бредил, одна нога его стала в два раза толще другой. Я подошла, осторожно задрала штанину: кожа парня приобрела синий оттенок. Приложила руку ко лбу: огонь! Потом прикоснулась к шее пожилой женщины: она не дышала.
Раздался возмущенный возглас. Кто-то, проснувшись, не обнаружил своих вещей. Выяснилось, что «агитатор», уговаривающий всех остаться возле автобуса, сбежал, украв у спящих пассажиров остатки воды и еды.
– Вот крыс! Догоним, пришибем, – слабо ругались спортсмены и туристы. Они были вялыми: за ночь совсем обессилили. Старший спортсмен вздохнул:
– Эх! Сейчас бы воды! Чтобы я еще когда-нибудь ел чужие пироги!
– Черт возьми, где же помощь?! Где МЧС, где все? Конец света настал, что ли, или высадка инопланетян? Или война началась?!
– Да никому мы на хрен не нужны, уймись! Спишут, как гнилой товар, и все!
– Надо идти, – сказал «коммунист».
– Мы остаемся, – старший спортсмен так и не поднялся. – Не ходоки мы. А вы идите. Мы вас догоним… Потом… Как оклемаемся… – его слова прервала судорожная рвота.
Бывший очкарик развел костер.
– Я чувствую, оно здесь, место силы! Здесь приносили жертвы богам и духам. Новый путь требует жертв, и он их получит! Я видел Знак! Знак! Я тот самый великий шаман! Я вернулся! Я остаюсь здесь! Навсегда! Приветствую вас, духи! Люди потревожили вашу обитель, и нет им спасения! Скоро все возродится: здесь снова будут гекатомбы!
Ну вот, этот уже окончательно чокнулся, хотя, может быть, он таким и раньше был. Кажется, гекатомбы – это массовые жертвоприношения древним богам. Но вроде бы не людьми, а быками: то ли белыми, то ли черными, по-моему, все же белыми. Где-то я читала об этом… Или это я схожу с ума?
Бывший очкарик бросил в огонь остатки пирога из кармана и завел бесконечное, заунывное горловое пение, кажется, это называется «камлание». Я вспомнила! Очкарик же раздавал ягодный пирог! Ягоды тоже бывают ядовитыми. И я не видела, чтобы сам он что-то ел, может, просто сунул кусок в карман. Хотя, рыжая уплела два здоровенных куска и ей хоть бы что… «Коммунист» спорил с «яжмамкой»: он хотел остаться с теми, кто не мог идти.