– Зачем Галя это сделала?! – голос Аленки больше походил на писк.
Я вздохнула.
– Она не хотела… Просто ей очень нужны эти деньги.
– Она же хорошая была…
– Понимаешь, у нее дом разваливается. Она с ума сошла от вида этих денег. Такое бывает…
Я вздохнула. Не рассказывать же ребенку, что я уморила тетушку ради квартиры в центре, когда она вдруг решила переписать завещание. Хотела добавить туда какого-то троюродного племянника Костика с Дальнего Востока, а то, мол, нечестно, он тоже родственник. Хотя я пахала на нее целых пять лет и безропотно исполняла все капризы, стала квалифицированной сиделкой, недосыпала, таская ночами тазики с горячей водой, когда у нее мерзли ноги, терпела несправедливые упреки, а Костя даже не считал нужным прислать раз в год открытку или позвонить…
Юра сказал тогда правду. Да, была любовь, любовь к тетушкиной квартире. Родственники рассказывали, что этот Костик с детства был крайне подлым человечишкой, да он бы меня убил за эту квартиру! А теперь он ничего поделать ничего не сможет: у меня три десятка более близких родственников. А всего-то, что я сделала, это превысила дозу лекарства! Самое страшное, что когда лекарство уже было принято, тетя вдруг начала рассуждать, что, пожалуй, ну его, этого Костю. Но я уже не могла бы ее спасти. Да и где гарантия, что она бы не снова передумала?!
Все, что мне потом оставалось, это спрятать ее мобильный, сделать вид, что вызываю «Скорую», затем «повторный вызов», а потом просто зажать уши и прикинутся спящей, когда она из последних сил звала меня на помощь… И еще два дня агонии: я уходила на учебу, возвращалась, а она все еще была жива… И наконец, вздох облегчения, что все кончено… И да, правда, я была тогда по уши влюблена в бедного иногороднего студента, который нашел себе даму постарше, но с жильем.
Что ж, теперь, если Галя дойдет, будет у нее новая хата… Если дойдет… Вряд ли Галя вернется обратно, чтобы меня добить… В этом нет надобности. Мое положение и так было отчаянным. Меня добьют кровопотеря, антисанитария и отсутствие всякой медицинской помощи.
В этот день мы никуда не пошли: я боялась, что вновь откроется кровотечение. Дважды пришлось менять повязку. К тому же я была слишком слаба, чтобы идти. Аленка молча сидела рядом и время от времени поила меня водой. Ночью я почти не спала: болела рана, и я опасалась, что Галя все же вернется, что добить нас.
День спустя мы снова двинулись в путь. Ползли, словно улитки, часто останавливались, отдыхали. Я несла красное ведро и тяжелый пакет с теплыми вещами и водой. Неожиданно что-то в траве привлекло мое внимание. Наклонилась и подобрала кусочек бумаги. Это был обрывок тысячерублевой купюры. Мы пошли дальше. На глаза мне попались еще несколько таких клочков. Затем все больше и больше. А потом я увидела это… Ладонью прикрыла глаза Аленке: «Не смотри». Зрелище было страшным.
Галя лежала с залитым кровью лицом: часть волос вместе с кожей свисала с головы. На обнаженной груди выделялось несколько глубоких кровавых борозд. Разодранный в клочья рюкзак валялся неподалеку, в окружении измятых и порванных тысячерублевок.
Я увидела четкие медвежьи следы, уходящие вглубь леса: одни большие и по бокам – две пары маленьких. Словно человеческие, но с длинными когтями. Очевидно, Галя наткнулась на медвежат, которые решили с ней поиграть, но появилась грозная мать-медведица… Разбросанные упаковки с носками я на ходу подобрала их и сунула в пакет. Затем схватила Аленку за руку и потащила прочь…
Мы едва ползли. Лес кончился, пошли горы. Они становились все выше и выше. Мои раны воспалились и болели: плохо дело. Я из последних сил тащила повисшую на моей руке вконец обессилевшую Аленку. Снова начинался дождь. Постепенно он усиливался. Я вертела головой в поисках укрытия, но бесполезно: кругом ни деревца, одни лишь чахлые, малорослые кустарники.
Дождь полил, как из ведра. В обуви уже хлюпала вода, намокли и брюки: лишь ветровки с капюшонами позволяли нам хотя бы частично оставаться сухими. Зато мы вволю напились, наполнили водой все бутылки, и сложили их в пакеты.
Ливень грозил промочить нас до нитки, поэтому я обрадовалась, увидев вход в пещеру. Он был высотою чуь выше колена. Мы вползли туда и осмотрелись: там не было совсем уж темно, сверху проникали лучи света. Свод пещеры не был ни сильно высоким, ни низким: в два-три человеческих роста. Дальше начиналась чернота. Мы напряженно всматривались вглубь пещеры, но то, что мы видели, больше всего походило на «Черный квадрат» Малевича – клубящаяся мгла, живая, шевелящаяся, готовая поглотить все живое. Там, в глубине раздался какой-то шум. Я прислушалась. Очевидно, летучие мыши или крысы.