- Нечего тут стоять, спускайтесь и, чтобы я вас здесь больше не видел, - молодой мужчина смотрел сурово, словно подозревал нас в чем-то нехорошем. Хотя мы привыкли к подобным взглядам, все - таки наша разноверная парочка бросалась в глаза.
- Давай, пошли быстрее, - Ибрагим явно перетрусил, впрочем, мне тоже было не по себе, еще раз мельком взглянув на такой близкий купол, я в который раз задумалась, а каково там наверху. На экранах иногда транслировали записи с наружных камер. Обычно это была непроницаемая серая мгла с мелькающими точками: то ли снегом, то ли пеплом. Неприглядная картина, но при этом интригующая. Странно, что мы так мало знаем о поверхности, учитывая, что большинство проповедей заканчивается молитвой за скорейшее возвращение наверх. Наша борьба за выживание человечества была неразрывно связана с выходом наружу, с очищением и заселением Земли. Это конечная цель Нового Союза. Что еще могут желать потомки, выживших в Катастрофе, как не возвращения домой? Правда сомневаюсь, что это произойдет при нашей с Ибрагимом жизни - слишком мало времени прошло, для того чтобы восстановиться отравленной земле. Осознание, что мы проведем всю жизнь здесь, под землей, иногда обрушивалось на меня, подобно мыслям о смерти. Тогда я думала - как окружающие могут так спокойно воспринимать тот факт, что мы на всю жизнь замурованы под землей? Что лишь нашим потомкам, возможно, удастся снова увидеть настоящее небо? Разве это справедливо, что мы лишены даже шанса на это? Я знаю, как по-детски звучит эта обида на весь мир, но ничего не могу с собой поделать. Я пыталась поделиться с Ибрагимом своими мыслями о поверхности, но он не понял:
- «Ты ведь никогда не была на поверхности, почему ты решила, что там лучше, чем здесь?», - недоумевал он.
Я не знала, что ему ответить, как объяснить это чувство внутри меня, словно нас всех обокрали. И почему, я отчасти понимаю того неведомого парня, решившегося на такую глупость как выход наверх.
***
За что я люблю воскресенье, так это за то, что после завтрака можно вернуться в свой блок и залечь спать хоть до обеда. Вот и сегодня, проглотив комкообразное месиво, прикидывающееся кашей, я возвращаюсь домой. Правда, отец в отличие от меня, едет на работу - "Стальной отряд 3" требует его к себе. Шурик встречает меня радостным мурлыканьем. Так, в обнимку с котом, я дремлю еще три часа. К обеду сон ускользает, и я просто лежу, наслаждаясь тишиной и покоем. Никакой губки, ни шума конвейера. Как хорошо.
Странно, что Ибрагим до сих пор не позвонил, а ведь обещал вчера сообщить, когда освободится. Может, заигрался в игры на комме? Спустя какое-то время, я решаю позвонить ему и узнать в чем дело. Друг отвечает не сразу, и при этом не включает режим живого общения, а оставляет на экране заставку. Это настораживает. Крики и женский плач на заднем фоне не оставляют сомнений в том, что случилось что-то плохое.
- Да? - голос Ибрагима звучит невнятно, словно он говорит через ткань.
- Ибрагим! Что случилось? У тебя все в порядке? - я стараюсь сдержать нарастающую панику, но голос подводит меня и под конец срывается.
- Я в порядке, просто... давай встретимся около Узла веры.
- Хорошо. Когда?
- Минут ...через сорок, - чуть подумав, отвечает он.
И прерывает связь, так и не включив режим "вживую".
От беспокойства в голову лезут разные глупости. Что могло случиться за один вечер? Ведь еще вчера все было нормально. Он опять поссорился с братьями? Его побил отец, когда он вступился за маму? Такое уж бывало, и не раз. Во всяком случае, случилось что-то ужасное. Я не могу спокойно сидеть и выхожу к эскалатору, хотя чтобы добраться до Узла веры мне нужно не больше пятнадцати-двадцати минут.
Естественно, что когда подъезжаю к Узлу, Ибрагима еще нет. Время тянется медленно. Я успеваю придумать множество ситуаций, одна хуже другой, что же произошло с Ибрагимом. Поэтому к тому времени, когда я замечаю его куртку в толпе, нервы мои уже на пределе. Голову друга прячет капюшон, вдобавок он идет слегка пошатываясь. Сердце сжимается при мысли, что его побили так сильно. Странно, что его в таком виде не задержал патруль. Я иду на встречу, мысленно ругая его семью самыми грубыми выражениями, что знаю. Он, наконец, замечает меня и кивает в сторону перехода к моей Церкви, около него расположен ряд скамеек. На одну из них мы и садимся.