- Вы слышали слова Патриарха? - он подходит к нам. - Отмщение Господня должно свершиться, кто вы, чтобы ослушаться Патриарха? Подумайте о душе этой женщины. Подумайте о своей душе!
Мы все понимаем эту угрозу, Души здесь ни причем, а вот непослушание Церкви карается строго. И камни летят. Я слышу вскрики женщины, я вижу ее кровь, но я не понимаю, что происходит. Как это все может происходить на самом деле? Мы убиваем ее. Не Патриарх, не отец Георгий, а мы - «дефектные». Женщина потеряла сознание, она склонилась как сломанная кукла, а камни продолжают бить ее израненное тело. Меня тошнит от вида крови, от ожесточенных лиц толпы, от удовлетворенно кивающего Патриарха. Меня тошнит от них всех. И от себя самой. Я ведь такая же, часть толпы, хоть камень и до сих пор у меня в руке. Я промолчала, когда зачитывали ее обвинение, молчала, когда нам сказали убить ее. Молчу сейчас, наблюдая за ее смертью.
«Ты счастлива?». Не тот вопрос ты задала, мама. Надо было спросить, хватит ли у меня духу отринуть правила этого жестокого мира ради чего-то столь хрупкого, как те книги, те знания, что погубили тебя. Я молчу. Но внутри от крика содрогается вся моя сущность. Мне не хватает слов, чтобы описать, что я чувствую, но я знаю, где смогу найти эти слова. Я НЕ УНИЧТОЖУ ТАЙНИК! Я не лишу себя того, что осталось от мамы. Церковь может подавиться своими запретами, я научусь читать, узнаю, все, что знала мама. Когда я осознаю, что выбор сделан, мне становится немного легче, я могу снова дышать. Но это странное спокойствие длится недолго. Отец Георгий замечает, что я не бросила свой камень.
- София! - его возмущенный шепот привлекает внимание к моей персоне. «Дефектные» уже кинувшие свои камни отступают от меня. Их лица пусты. Не знаю выражает ли мое лицо всю горечь, или также невыразительно, как у них?
- Немедленно кинь свой камень! Чего ты ждешь?
Женщина мертва, ее глаза открыты и мне кажется, что ее лицо куда более живое, нежели наши. Я кидаю камень, промахиваясь мимо жертвы. Но какая разница? Она ведь уже ничего не чувствует. Ее дети остались без матери. Как и сказал Патриарх, вот только если бы ее не поймали, она была бы жива. Церковники не учитывают, что аборт прошел удачно, и она умерла не от каких-то осложнений, а от камней, запущенных с благословения Патриарха. Жизнь за жизнь. Но все могло быть иначе.
Неожиданно, встретившись с взглядом отца Георгия, я понимаю, что мои недельные терзания были пустой тратой времени. Они все равно убьют меня. Рано или поздно, но это уже решено. Я слишком «гордая» для их правильного мирка. Слишком «дефектная», также, как и Кэти. Владимира права - старость нам не грозит. Что ж....Тогда, к черту их правила, если меня все равно казнят, то пусть хотя бы за дело. Но Кэти... может рассказать ей о тайнике, показать книги или хотя бы папину Игру? Если бы это было так легко сделать. В нашем обществе не одобряются «праздные шатания по подругам». В голову так ничего и не приходит, но что бы, ни случилось, я уверена, что Кэти не стала бы бросать в меня камень. Даже в мой труп! Как и я в ее.
***
На работе настроение у всех было мрачное, даже Владимира притихла. Казнь показывали в прямом эфире и, хотя тот кусок, где я бросаю камень не вошел в ролик, все в бригаде знали, что казнь проходила в моей церкви. Нет-нет, и я замечала на себе взгляд одной из работниц. Знаю, что это за взгляд - им интересно знать каково это - быть причастной к смерти «антисоветчицы». Понятно, что Кэти мне сочувствовала, она вообще очень тяжело восприняла всю эту историю с абортом. Но что странно, мне показалось, что Люся была расстроена почти также как Кэти, хотя в ее положении более вероятной было бы одобрение казни. Смотрев на бледное личико девушки и то, как она, закусив губу через силу разгребает губку, устраивая небольшие каменные волны в сторону Влады, я видела отнюдь не довольного человека.
Влада пыталась найти на комме сериал, но все каналы крутили ролик с казни и утренние новости, добавив несколько сюжетов про возвращение Комиссии по вопросам морали. Сменив двадцать каналов, Влада смирилась, что сериалов нет, и перевела комм в спящий режим. Музыку слушать никому не хотелось. Так под мирное гудение конвейера прошла утренняя часть смены. Я решила не ходить на обед - все равно не смогла бы заставить себя съест хоть кусочек. После утреннего ужаса меня подташнивало, больше всего хотелось лечь спать, я даже подумывала пойти подремать в бытовке те полчаса отведенных под обед. Только вот Кэти тоже не пошла в столовую. Как прозвенел звонок обеденного перерыва, и конвейер замер, она положила голову на скрещенные руки перед собой и так и сидела не шевелясь.