- Добрый вечер! Чем могу быть полезен?
- Мы бы хотели поговорить с вашей дочерью - Софией Васнецовой, она дома?
- Разумеется, она всегда дома в столь поздний час. Прошу вас, проходите, присаживайтесь, я сейчас ее позову.
Пока папа отвлекает пришедших, кем бы они ни были, я судорожно скидываю запретные вещи в тайник. Путаясь и запинаясь, натягиваю юбку поверх штанов, подаренных Кэти, пока панель тайника встает на место. Времени на то, чтобы перевести дух не остается, поэтому, когда дверь в комнату открывается, я предстаю перед папой взъерошенная и красная, и он в который раз демонстрирует свою прекрасную выдержку - обращаясь ко мне его голос полон спокойствия и уверенности.
- София, к нам пришли из Комиссии по вопросам морали, ты не могла бы выйти?
Значит это Моралком, что ж, давно пора, даже странно, что вначале они зашли к Сталине.
- Конечно, папа,- я благодарно улыбаюсь отцу, но меня начинает подташнивать от мысли, что если бы не его звонок, то я бы оказалась в тюрьме уже сегодня, да и он вместе со мной. Выйдя из комнаты, я вижу троих представителей Комиссии, причем одной из них оказывается уже знакомая мне старица Ефросинья. Внутри все сжимается от плохого предчувствия. Зачем она здесь? Ее послали специально, чтобы лишить меня присутствия духа? Как и в нашу прошлую встречу, старица укатана во все черное, также, как и богообразный дедок, сидящий рядом с ней. Очевидно, эти двое представляют Церковь. А вот третий член Комиссии явно не из среды церковников - на фоне ее элегантного темно-синего костюма божьи работники выглядят пыльными тенями. Загорелая... Номенклатурщица или из Спецов? В любом случае, скорее всего именно она в этой тройке главная.
Папа ставит для меня табуретку перед диваном, на котором устроились члены Комиссии, а сам остается стоять на ногах подле меня. Поприветствовав «гостей», я сажусь на табурет и оказываюсь под прицелом трех пар глаз: слезящиеся белесые глаза старичка, безразличные водянисто-серые глаза старицы Ефросиньи, глядящие на меня с осуждением и стальной цепкий взгляд чиновницы. Старичок начинает первым:
- Ну, здравствуй, София. Меня зовут Вадим Юрьевич Виленов, старицу Ефросинью ты наверняка помнишь, а это наша уважаемая Валентина Евгеньевна Хипокритова. Вот. Не стоит нас бояться - наша работа направлена целиком на нужды граждан Союза. Болезни общества, порожденные грехом, опасны как для души человека, так и для процветания страны. И как любую болезнь подобные напасти лучше предупредить, чем лечить последствия. Думаю, ты в курсе, почему мы пришли сегодня к тебе?
Я стараюсь казаться столь же спокойной, как папа, но скрыть волнение трудно. Умом я понимаю, что Комиссия здесь не из-за тайника, но близость номенклатурщицы заставляет меня цепенеть. Мне начинает казаться, что угольно-черные штаны просвечивают сквозь серую юбку. Мое волнение наверняка заметно, нужно быть хладнокровнее.
- Наверное, из-за этой пластины, - я дотрагиваюсь до знака «дефектной».
- Не только! - хрипло отзывается старица Ефросинья. - Не забывай, что мы знаем о твоих отношениях с иноверцем.
- Связь не носила греховного характера, - но мои слова не производят на Комиссию особого впечатления - старичок скептически поджимает губы, а Ефросинья бормочет что-то наподобие «это первый звонок». Стараясь исправить ситуацию, я добавляю, что наше общение с Ибрагимом прекратилось полностью, так что нарушений больше нет, и тут же раздается вопрос чиновницы:
- И кто же был инициатором прекращения вашей... дружбы?
«Она знает! - проносится у меня в голове,- Они следят за мной? Что еще им известно?».
- Это было обоюдным решением, - я не собираюсь говорить, что меня призвали к порядку иноверцы - это было бы слишком глупо. Чиновница кивает, будто принимая ответ, однако легкая усмешка, пробежавшая по ее губам, показывает, что Валентина Евгеньевна прекрасно осведомлена об инициаторе разрыва. - Хорошо, что ты осознала всю пагубность подобных отношений, возможно, это признак пробуждающегося смирения. Отец Георгий говорил, что у тебя проблемы с этим.
- Гордыня - великий грех,- Вадим Юрьевич встрепенулся, словно услышал сигнал к проповеди, собственно за этим и последовало что-то похожее на то, что обычно вещает Патриарх на субботней службе. - Девица без мужа и детей - это пустоцвет...
Я делаю вид, будто внимательно слушаю проповедь Виленова, краем глаза наблюдая за другими членами Моралкома. Старица Ефросинья кивает словам коллеги, изредка поддакивая. В то же время Валентина Евгеньевна с откровенно скучающим видом осматривает наше жилище. Я стараюсь не встречаться с ней глазами, имитируя неподдельный интерес к словам старика, на самом деле мне кажется, что стоит ей внимательней ко мне приглядеться, и она сразу поймет, что я нарушаю закон. «Спокойней, Софи! Это все у тебя в голове, они не знают про тайник, иначе бы пришли раньше. Это пустая формальность из-за моего статуса «дефектной». Не подавай виду, что боишься!». Постепенно мне становится легче дышать, привычные слова настолько убаюкивают мои страхи, что я чуть было не пропустила вопрос Вадима Юрьевича: