В туалетной комнате преобладала интимная тишина, лишь время от времени доносились звуки из зала галереи – тихий смех, приглушенные разговоры и отзвуки музыки. Окрашенные в светло-зеленых тонах стены, мягкий приглушенный свет и зеркала, много зеркал. Едва Тайт ворвалась в комнату, моментально заметила в отражении как подвел ее шелк: затвердевшие соски отчетливо виднелись сквозь тонкую материю. Алая лента от платья на шее душила ее, Карина приблизилась к одному из зеркал, упираясь ладонями в белый мрамор подиума для раковин, и начала обратный отсчет. На десятой секунде дверь открылась, он вошел высокий, могучий и одновременно элегантный, будто сошедший с готического полотна на современный лад. Ее голубые и его бронзовые глаза встретились в отражении, на губах князя играла загадочная улыбка.
— Право, Карина, я даже разочарован. Это он бросал мне вызов через Аньес? Дэвы…
— Какого черта, Дезсо, почему вдруг ты решил прийти сюда? У нас был план, и ты его испортил, — она не постеснялась возмутиться, перебивая его, с треском ударяя ладонью о мрамор под рукой. Не в качестве устрашения – эмоции захлестывали все сильнее. Князь поднял бровь с долей насмешки, мужчина не прекращал приближаться, пока не остановился плотно за спиной, повторяя ее позу: кулаками упираясь в камень подиума по обе стороны от нее. Их ладони оказались слишком близко, как и бедра… как и всё.
— Бесподобно выглядишь, — его длинноватые волосы скрыли половину его лица, когда вампир склонился к ее обтянутой полоской шелковой ткани шее. Алая, почти сигнальная лента для существа, пьющего кровь. Она видела в отражении его прохладные губы, что словно в замедленной съемке опустились на острый изгиб плеча, касаясь бледной кожи в едва ощутимой ласке.
В углу позади них стоял небольшой, аккуратный туалетный столик, уставленный парфюмерией и одноразовой косметикой: если перевернуть его и отбить ножку, можно соорудить деревянный кол, способный пронзить вампиру грудь. До того, как его губы коснулись обнаженной кожи, Карина Тайт действительно думала о туалетном столике, о том, насколько острым может быть дерево в ее руках. И с одного прикосновения ее мысли изменили вектор, так все-таки кого в итоге она ненавидела больше: его за постоянное искушение или себя за слабость противостоять?
— И каков он, kedvesem? Говорят, дэвы сильны лишь иллюзиями. Как давно он прикасался к тебе, Карина? И прикасался ли вообще? Так, как касался я, — его низкий голос обволакивал греховной магией его проклятой сущности. Сухая, сильная ладонь сошла с мраморного подиума, чтобы подняться к ее груди и очертить заметные бусины затвердевших еще больше сосков кончиками грубоватых пальцев. Он нашел в зеркале ее затуманенный взгляд и позволил себе пойти дальше: уже обеими руками сминая атласные бедра в распутной, необходимой ласке.
— Твое это дело, князь? Уверена, что нет, — постаралась равнодушно заявить она, но голос подвел, когда бронзовые глаза коварно блеснули, а крепкая ладонь двинулась ниже, собирая в кулак невесомую шелковую материю, а после нырнула под нее и вглубь, проходясь по внутренней стороне ее напряженного бедра, рывком вдавливая вмиг обмякшее тело к своему паху, укрытому плотной брючной тканью.
— Может быть, но мне нравится то, как ты моментально воскресила в памяти все то, что я с тобой делал, и чего уж точно не делал он. Ты так стонала и обхватывала меня тогда… Я собственник, Карина, я собственник даже для твоих воспоминаний, — обволакивающий тембр вдруг разрезала обжигающая низ живота хрипотца. — Помнишь, как ты впервые призналась мне в любви?
Его пальцы оказались в опасной близости от края тонкого, бесшовного белья во впадине между промежностью и бедром – в месте, где кожа прозрачнее всего. Тайт сжала губы: издать стон значит проиграть, таковы были правила с ним восемь лет назад, и что-то подсказывало ей, что они не изменились.
— Я всё помню, Дезсо, но это осталось в прошлом. Ты сам все это разрушил, и ты меня отпустил. Это мое возвращение все изменило? Я ушла восемь лет назад, и я уйду вновь.
Редей рассмеялся ей на ухо. Низко, развратно. Зарываясь губами в свободно лежащие на плечах блондинистые локоны, он теснее прижал ее к себе, давая прочувствовать давление эрекции на укрытую шелком поясницу. Тайт мысленно чертыхнулась, потому что один его смех вызвал горячую волну возбуждения, оседающую грузом между ног. Его лицо оказалось настолько близко, что она видела рельеф его застывшей в бессмертии кожи, сетку морщин у глаз, едва заметные трещины на бледных губах в полуулыбке.