Нет света в финале романа. Но нет и у победителей, успешно подавивших противодействие своим планам, уверенности в том, что погас, не проснется «многоголовый народный вулкан». Для них по-прежнему остается актуальным вопрос: «Что нам делать с Россией?»
Людмила Лаврова
"Литературная газета" 2019 г. №50.
Народ на проводе, или голова гниющей рыбы
Это беспощадная проза для читателей и критиков, для уже привыкших к толерантной литературе, не замечающих чумной пир в башне из слоновой кости и окрест нее. «Понятие «вор» было растворено в «гуще жизни», присутствовало неуловимым элементом во всех кукольных образах, как в девятнадцатом, допустим, веке понятие «православный». Новый российский мир был новым (в смысле всеобщим и всеобъемлющим) вором. Все флаги, то есть куклы, точнее, все воры в гости к нам. Потом – не с пустыми руками – от нас. А мы – к ним с тем, что осталось. Навсегда. Когда здесь все закончится».
Любая идея об обустройстве России разбивается, как о волнолом, о несменяемые твердыни коррупции. Автор исследует судьбы героев, молодого министра Перелесова, выглядящего белой вороной и не утратившего до конца идеалистических взглядов. Родившийся в Москве в конце 80-х, Перелесов видит поле постакапокалиптической битвы, где всплывают прежние персонажи, неожиданно берущие реванш. Своего мужа, тяжело больного немца, отправляет в небытие мать героя: «Господин Герхард так и не смог ему объяснить, зачем он, немец, всю жизнь лез в Россию? Воевал в Сталинграде, хотел уничтожить, порвать ее на части. В ельцинские годы рвал, как марлю, ее промышленность. Вырвал для себя такой клок, что хватило на всю оставшуюся жизнь. Радуйся! Но нет, Россия для него воплотилась в матери. Обладая ею, он доминировал над тихой, покорной его воле и безответной, как ему казалось, Россией. Но она вдруг придушила его, воскрешенного к новой жизни парагвайским шаманом, исправила ошибку пощадившей в свое время юного солдата вермахта орудийно-танковой грозной сталинградской России».
При помощи объемного, художественного отображения действительности, заглянув за ширму показанной нам голограммы, автор преподносит все проблемы как исходящие от одного источника темной воли.
Хватит ли у народа и власти, которая также оказывается заложником зомбирования, способности к сопротивлению и созиданию? «Починка» мира, которой были заняты многие в стране советов и за ее пределами («Как нам реорганизовать Рабкрин?» «Как нам обустроить Россию?») оканчивалась провалом в неизбежную бездну, откуда голоса предупреждавших не были слышны, в некий экоцид и эхоцид, отсутствие отклика сверху. Виной тому своеволие либо рабская покорность народа?
Прабабка Перелосова из поколения синеблузочников, воспитавшая его, «в тридцатых годах ходила с комсомольцами по избам, плевала в иконы, наглядно показывая несознательным согражданам, что Бога нет. А когда вышла в начальство, гоняла колхозников высаживать в снег свеклу, как учил народный академик Лысенко. А потом вместо того, чтобы спасать отца, погибавшего в театральной студии ЗИЛа, прогуливалась по набережной под ручку с человеком со щелкающей фамилией, который потом застрелился. Неужели она тоже хотела починить мир?»
На самом деле в эпоху громогласного «ускорения» мало кто питал иллюзии на оздоровление, страна стала походить на перевернутого кверху тормашками жука на проселочной тропинке, не имеющего возможности самостоятельно подняться, ждущего помощи скрупулезного зоолога, который наколет его на булавку. «Почему русские герои так быстро и позорно сдали коммунизм, где их твердость? – размышлял Перелесов. – Концы не сходились. Или сходились, но не в метафизическом, а в материальном измерении – в точке, где героическую внеэкономичность коммунистического бытия Хрущев и Косыгин с его реформой вздумали, как гармонию алгеброй, проверить экономическими законами враждебного капиталистического мира».
Перелесов, окончивший колледж за границей, как и большинство детей новой элиты, анализирует себя и окружающих, безошибочно определяя законы мира власти, понимая невозможность существования в чиновничьей среде такого понятия, как покаяние. «Возможно, некоторых из них даже иногда посещала мысль, что если на руке часы ценой в годовой бюджет среднего российского городишки, то и смерть должна ходить где-то рядом, потому что смерть – верная (и вечная!) тень справедливости, ее высшая и последняя стадия. Но таких были единицы».