В свете одинокого горящего ночника молодая обнаженная девушка лежала на широкой постели, разметав по подушке пышные медно-рыжие волосы. Лицо ее было бледно, дыхание прерывисто. Изящная тонкая рука покоилась на целомудренно прикрытой простынкой груди, вторая пряталась под подушкой, подпиравшей голову. Изумрудно-зеленые глаза, в которых без труда можно было прочесть усталость и желание подремать, смотрели в дальний угол комнаты.
Там, расслабившись в широком мягком кресле, сидел Октавиан Вендиго, в безукоризненном, отглаженном, почти сверкающем чистотой костюме цвета ночного неба. Перед глазами он держал апельсин. Нежный оранжевый фрукт, в тусклом свете ночной лампы казался каким-то зеленоватым. Кожура была наполовину срезана, и сквозь белое марево проглядывала приятная, наполненная соком, плоть. Он держал апельсин подвешенным за аккуратную вытягивающуюся целую спираль, которую представляла собой срезанная часть кожуры. Октавиан чуть раскачивал апельсин, и казалось, что тонкая шкурка вот-вот порвется, и фрукт покатится по полу. Но она не рвалась.
- Не устал? - тихо спросила Анна.
- Как-то не очень, - Октавиан внимательно следил за покачивающимся апельсиновым боком.
- Думаешь?
- Знаю, - он оторвал взгляд от фрукта и посмотрел на девушку. - Как ощущения?
- Уже неплохо, - она повернулась на бок, поправляя рукой подушку. - Но первое время почти что никак. Все-таки я - не ты.
- Зато попробовала, - синие глаза ласково усмехнулись. - Теперь отдыхай.
- А ты? - снова спросила Анна. - Ты вообще когда-нибудь спишь?
- А зачем? - Вендиго откинулся на спинку кресла. Свободная рука ласково поймала кругляш апельсина. - Я избавлен от необходимости храпеть с открытым ртом шесть часов, чтобы нормально функционировать.
- Функционировать... - девушка подобралась, садясь. Рукой она удерживала сползающую простыню. - Ты так говоришь, как будто ты - не человек.
- А разве я человек? - Октавиан улыбнулся краешком рта. Большой палец державшей апельсин руки лег на обнаженную половину. Надавив на то место, где плод некогда соединялся с веткой, мужчина ощутил движение. Часть апельсина беззвучно пошла внутрь, открывая поблескивавший сталью разрез. - Иногда нельзя судить по набору характерных признаков. Человек не есть двуногий безволосый петух, и не создается человечность сводом социальных правил. Человек - это продукт огромной, неистово бушующей тысячелетиями войны. Он выковывается в горнилах этой войны по образу и подобию божественного орудия смерти. Вот почему человек, как всякое оружие, в конце концов, начинает давать осечки.
- А ты?..
- А я осечки не даю, - увидев, как встает на место нажатая кнопка, Октавиан вытянул вперед руку с дрожащей кожуркой. - Я сам взял себе имя, и сам дал себе цель. И на пути к этой цели для меня не будет преград.
Внезапно висящий в воздухе апельсин начал двигаться. Вращая ровными боками, он накручивался обратно на срезанную кожуру. Стоило фрукту совершить оборот, как следы разрезов на шкурке исчезали.
- Когда начнется? - спросила Анна.
- Очень скоро, - Октавиан благожелательно прикрыл глаза. - Мы будем бить по почкам и печени цивилизации. И каждый удар будет больнее предыдущего. Получится настоящее ультра-насилие.
В руке его вращался заводной апельсин.
Мягкие лапы принялись мять живот. Канзаки, сонно фыркнув, разлепила глаза. Ти, обиженно вздернув хвост, увлеченно топталась на хозяйке. Глазищи явственно выражали немой упрек: "Вот это называется - поиграли!"
Мегуми непонимающе огляделась. Она лежала в одних джинсах на босу ногу и домашней футболке. Лежала на своей кровати. С блокнотом в районе подушки. Девственно чистым и пустым блокнотом. В животе ощущалась приятная сосисочная умиротворенность. Такая же умиротворенность угадывалась в гладкой мордочке кошки.
- Ой, мама... - с ужасом простонала Канзаки, садясь и хватаясь за голову. Согнанная с родного пуза Ти недовольно мяукнула. - Проспала!
Это был конец. Крах всего, ужас и ад. Она проспала. Продрыхла. Черт знает, сколько времени. Оперативно становящийся затравленным взгляд заметался в поисках часов.
Вскочив с постели и прошлепав босиком к креслу, на котором висела куртка из синей джинсы. Пошарив во внутреннем кармане, девушка извлекла наладонник.
Кровь почти шумно отлила от лица, скапливаясь где-то в районе затылка. Половина пятого. Мегуми глянула в окно. Темнело.
Все, ее ждут кары небесные и позор на века. Через полчаса старший будет ждать ее. На контроль. А путь на одном только метро займет двадцать минут.
Она судорожно заметалась по квартирке.
А в это время, напротив ее скромного обиталища, Сэм Ватанабэ сидел на диване, служившим ему постелью, и вчитывался в текст, мелькавший светящимися буквами на планшете. В ванной далеко за спиной игриво журчал душ и горел свет. В комнате же единственным источником света служил желтоватый дисплей, который изучал толстяк.
Неизменный черный пиджак покоился на спинке кресла. Галстук беспомощной ленточкой свисал рядом. Расстегнутый ворот белоснежной рубахи открывал широкую шею. Украшенное бородкой лицо, подсвеченное планшетом, казалось высеченным из камня. Карие глаза, сейчас казавшиеся черными, пробегали строчки отчета.
"... Подтверждаем полученные ранее данные. Объект имел тесные контакты с Музыкантом (отмечен в предыдущем отчете). Удостоверено, что Объект и Музыкант встречались в ресторане "Демиан" в Балтиморе трижды за прошедший месяц. Наружное наблюдение за Объектом дало следующий результат: тридцать первого октября Объект и Музыкант вместе отмечали День всех святых. Объект осталась ночевать в доме Музыканта. С большой долей вероятности можно предположить сексуальный контакт..."
Почему-то он снова и снова возвращался к этому абзацу. Слова "сексуальный контакт" светящимися желтыми чертиками прыгали перед глазами.
Медведеподобная фигура Ватанабэ оставалась неподвижной, как чернеющая в сумерках скала. Ни один мускул даже не думал дрогнуть. Слух даже уловил, как прекратила течь вода в ванной.
- Сэ-э-эм! - кокетливо проворковала, входя в комнату, платиновая девушка. - Ты уже оделся?
- Дженни, - безразлично произнес Ватанабэ, продолжая смотреть в планшет. - Я не люблю быть голым.
- А я люблю, - засмеялась она, завернутая в одно лишь полотенце. Мягкими шагами приблизившись к дивану, девушка перегнулась через спинку и прижалась горячей щекой. - Тебе было хорошо?
- Дженни, - почти ласково отозвался он. - А ведь мы договаривались.
- Ой-ой-ой! - снова засмеялась девушка. - Тоже мне, договорщик! Я ведь предупреждала.
Молодое распаренное тело, казалось, вот-вот полезет на диван. А Сэм оставался неподвижен. Как статуя.
- Я предупреждала, - горячо прошептала Дженни ему на ухо. - Что все равно мы будем вместе.
Только теперь статуя Сэма шевельнулась. На губах появилась кривая ухмылка. Очень недобрая.
- А я предупреждал, - сказал толстяк. - Чтобы ты оставила иллюзии.
Лениво слушавшая Дженни Паттерсон вдруг уловила нечто странное. Рядом появился жалобный скрежет и скрип. И вдруг замелькал свет работающего планшета. Взглянув на руки Ватанабэ, девушка увидела, как в широких ладонях сминается дорогостоящий заменитель бумаги и почтового ящика. Мощные коротковатые пальцы Сэма ударили в пластиковый корпус, разваливая планшет надвое.
Дженни ошарашено распрямилась, отодвигаясь от мужчины. А тот уже вставал, и разломанный планшет осыпался на пол кучкой разномастных обломков. Не говоря ни слова, Сэм шагнул к стоявшему на тумбе в углу телевизору. Подхватив аккуратный гладкий корпус, толстяк развернулся. С ужасом смотрела Дженни на то, как он без замаха, но с чудовищной силой метнул телевизор в свой старенький настольный компьютер. Обиженно и несчастно громыхнуло, треснуло, задымил лопнувший кинескоп, захрустел протараненный монитор, задрожал стол.
Когда по комнате разнесся аромат горелого пластика, Сэм обернулся. И, нагнувшись, взялся за диван.