— Где мы находимся? — спросила Лоренца.
— Разве это важно? — ответила вопросом на вопрос женщина, и по ее акценту Лоренца сразу догадалась, откуда она родом.
— Вы тоже из Флоренции? — спросила она.
— Не из Флоренции, из Тосканы. Я провожу вас в вашу комнату. Она наверху, и там разведен огонь.
Прихожая не представляла собой ничего оригинального. Почти пустая, у противоположных стен друг напротив друга — четыре стула с высокими спинками и еще резной деревянный сундук, на котором стоял подсвечник с пятью свечами. В глубине — красивая деревянная лестница, которая вела прямо в темноту под потолком.
Лоренца невольно вздрогнула, но вовсе не от холода. Несмотря на безупречный вид горничной в белоснежном чепце и фартуке, от дома веяло запустением. Сундук в прихожей был весь в пыли... Они поднялись, горничная отворила дверь комнаты, и Лоренца увидела, что она выглядит почти уютно. В камине весело горел огонь. В глубине комнаты виднелась большая кровать с витыми колонками, застеленная шелковыми простынями и покрытая вышитым одеялом, паркет перед постелью согревал красный с синим узором ковер. Туалетный столик, на котором лежало все, что только могло понадобиться женщине, отличался изяществом, хотя явно принадлежал к прошлому веку. Повсюду горело множество свечей, а большой букет осенних ромашек придавал обстановке спальни даже что-то веселое.
— Я сейчас принесу вам поесть, — сказала женщина. — Вы, должно быть, проголодались.
— Нет, не проголодалась. Но я выпила бы немного вина.
— Сейчас я вам принесу. Перекусите и спокойно дождетесь ужина, который, я думаю, накроют прямо здесь. Боже мой! Какое сказочное платье!
Разговаривая с Лоренцой, женщина помогла ей снять плащ и увидела ее наряд. Дожидаясь Тома, Лоренца выбрала свое любимое черное бархатное платье с белой атласной вставкой. Она не надела высокого воротника, чтобы красивее выделялись обнаженные плечи и шея, которую обвивало мерцающее ожерелье из бриллиантов, изумрудов и рубинов, заканчивающееся в ложбинке на груди чудесной розой, сделанной из тех же камней. Когда Гийометта надела ей это ожерелье и поправила розу, слезы выступили на глазах Лоренцы. Она вспомнила ласковые руки Тома, которые бережно сняли с нее это ожерелье, и вместо розы она ощутила на своей груди его горячие губы. Как она надеялась, что, увидев ее в этом наряде, Тома из глубин своей омертвевшей памяти извлечет живое воспоминание и очнется! Но в этот вечер она надела любимое украшение в последний раз...
Не считая нужным что-то отвечать на восхищенное восклицание, Лоренца села поближе к огню и распорядилась, не глядя на горничную:
— Принесите мне вина!
Она не повернула головы и тогда, когда послышался легкий скрип двери, она только протянула руку и взяла с подноса стакан, продолжая следить за пляской языков пламени в камине.
— Вино аликанте должно прийтись вам по вкусу, — произнес мужской голос. — Нет ничего лучше для возбуждения чувств. Господи! До чего же вы неловки!
О какой ловкости можно было говорить, если Лоренца, вскрикнув, вскочила, выпустила хрустальный стакан из рук и он разбился? И кого же она увидела, обернувшись? Перед ней собственной персоной стоял Антуан де Сарранс!
— Так, значит, это вы, — устало произнесла Лоренца.
Антуан отошел на несколько шагов и остановился, оперевшись спиной о колонку кровати.
— Неужели вам это никогда не приходило в голову? Интересно, кого вы рассчитывали здесь увидеть?
Сквозь приоткрытую дверь комнаты донеслось эхо двух голосов, говорящих по-итальянски. Де Сарранс рассмеялся:
— Думаю, что приехал славный Кончини. Впрочем, я и не сомневался, что он приедет. Должен признать, он заслужил мою благодарность. Он очень много для меня сделал.
— Например, убил вашего отца.
— Не стану отрицать, что со временем я изменил отношение к постигшему меня несчастью. А что касается Бертини, то этот недалекий малый решил оказать услугу хозяину. Он задолжал ему кое-что и, зная, что Кончини не прочь заполучить вас, решил воспользоваться случаем, увидев, что вы удираете со всех ног. Отблагодарили его, как вы знаете, весьма своеобразно.
— Я знаю только, что он был убит. Кто это сделал?
— Один из прихвостней Кончини, но на этот раз по его приказу. Глупец Бертини так похвалялся своим подвигом, что стал весьма неудобен. Так что, как говорится, конец комедии.