— Вы снова совершенно правы. Сегодня его перевезли в особняк д'Эпернона.
— Зачем? — в один голос воскликнули изумленные женщины.
— Возможно, старый негодяй пригласил убийцу на ужин? — язвительно предположил барон. — Я бы дорого дал, чтобы услышать их разговор. Впрочем, успокойтесь, убийца пробудет там недолго, уже сегодняшнюю ночь он должен ночевать в Консьержери, там для него подготовили камеру.
В самом деле, ночью 15 мая убийца, по-прежнему невероятно гордившийся своим «подвигом», но уже немного успокоившийся, был перевезен из особняка д'Эпернона в Консьержери, где в одной из башен ему была приготовлена особая камера. Его усадили на стул, спеленав ему ноги и связав за спиной руки.
С тяжелым сердцем, с трудом преодолевая отвращение, Лоренца утром снова отправилась в Лувр, чтобы приступить к исполнению своих «обязанностей», совершенно призрачных, но неотменяемых. Она пришла в черном, как положено, и сразу же получила от королевы грубый выговор. Мария напомнила ей о необходимости исполнять свой долг, который состоял в том, чтобы день и ночь быть под рукой у Ее Величества на тот невероятный случай, если ее услуги понадобятся!
— Я понятия не имею, что за традиция мне тебя навязала, — выговаривала королева Лоренце, для большей доходчивости перейдя на свойственное флорентийцам «ты», — но я добьюсь, чтобы ты служила мне верой и правдой! И не думай, что мне твоя служба в радость! Я прекрасно бы обошлась без твоей тощей унылой физиономии!
Молодая женщина не могла удержаться, чтобы не возразить:
— Скорее, печальной, мадам! Мне кажется, что печальное выражение лица подобает нашей жестокой потере! Правда... Мадам де Гершевиль притворилась, будто подвернула ногу, и попросила Лоренцу помочь ей, таким образом помешав той сказать что-то весьма оскорбительное для королевы. Статс-дама даже негромко вскрикнула от боли, и Лоренца тут же обеспокоенно поинтересовалась:
— Господи! Уж не вывих ли у вас, мадам?
— Не думаю, — ответила мадам де Гершевиль со сбившимся дыханием, — но мне очень больно. Если Ее Величество соизволит разрешить вам проводить меня в ванную комнату, я думаю, от холодной воды мне станет легче...
— Идите, идите, голубушка! Делайте, что считаете нужным, — милостиво распорядилась королева, небрежно махнув рукой.
В ванной комнате мадам де Гершевиль позволила Лоренце намочить холодной водой салфетку и приложить ее к своей щиколотке, которая ничуть не нуждалась в подобном компрессе, а сама тем временем тихонько шептала Лоренце.
— Ради бога, придержите ваш язычок, баронесса! Неужели вы не поняли, что скорбь для нас — это вчерашний день? Прошло двое суток, и все уже переменилось. Несмотря на душераздирающие рыдания, королева с трудом скрывает свое величайшее удовлетворение, потому что теперь сможет жить так, как ей хочется, и никто не сможет ей помешать.
— Но ведь королева не просто вдова, она правит страной вместо своего малолетнего сына. Мне кажется, что это ко многому обязывает.
— Только не ее! Всеобщее благо, жизнь французского королевства не интересуют ее ни в малейшей степени. Она никогда не любила французов, а короля — меньше, чем кого бы то ни было. Множество вещей будут вас теперь изумлять до крайности, но умоляю вас, ни во что не вмешивайтесь. Поймите, что речь может идти даже о вашей жизни! А теперь поддержите меня, и мы с вами вернемся обратно.
Их возвращение прошло незамеченным. Королева распорядилась достать ларцы с драгоценностями и теперь раздумывала, сколько жемчуга можно нашить на траурные наряды без ущерба для образа скорбной супруги. «Торжественный въезд», которого она ждала с такой радостью, был теперь отменен, но ее ожидали похороны супруга, потом коронация маленького короля и еще множество церемоний, на которых она должна была выглядеть царственно и величественно! Наконец-то она сможет вновь взяться за дело, которое считала главнейшим в своей жизни: восстановить тесные связи с испанским двором, скрепив их двумя браками, на которые ни за что на свете не соглашался Генрих!
И вдруг Лоренца увидела то, о чем и подумать не могла как о возможном: держа в руках шляпу, весело поблескивая глазами, с улыбкой на устах под закрученными вверх усами, в покоях королевы, не объявляя о себе, появился сеньор Кончини. Что-то пробормотав, он подмел перьями шляпы пол, сделал несколько почти танцевальных шагов, кокетливо выделывая разнообразные па стройными ногами, и в экстазе опустился перед королевой на колени.
— Bellissima! Bellissima![23] — воскликнул он. — Кто не знает, что ослепительным блондинкам нужно одеваться только в чоурное. И носить на чоурном много-много драгоценностей!