Катер рассекал волны, унося нас все дальше от острова. Ветер усилился, море заиграло новыми красками. Паша взглянул на меня, в его глазах читалось беспокойство. Он понимал, что воспоминания терзают меня, не дают покоя. Друг ничего не говорил, просто был рядом, готовый поддержать, помочь. Я знала, что он не оставит меня в беде, что будет моей опорой в этом мире, где мне еще предстоит постараться выжить.
ГЛАВА 18
Миновала череда томительных дней, и вот, наконец, я ступила на московскую землю, спустившись по трапу частного самолета. У подножия ждал молчаливый мужчина с суровым взглядом. При моем появлении он лишь вскинул густые брови, словно увидел призрака.
– Вот ведь как бывает, – проронил он скупо и недоверчиво. – Значит, и с того света возвращаются.
Несколько дней меня держали в тихом, незаметном служебном домике, находящемся в лесной глуши. Паша, как моя тень, неотступно следовал за мной. После бесконечной вереницы допросов, после того, как я рассказала историю о Стасе, о его подлом друге и их чудовищном замысле, мне восстановили документы, будто возвращая украденную жизнь.
Мы с Пашей сплели надежную полуправду, объясняя, что память вернулась ко мне лишь недавно, что добрые самаритяне помогли связаться с ним, не дали погибнуть в чужой стране. Мы выдумали трогательную сказку о том, как меня, израненную и больную, нашли простые тайские жители и выхаживали, как родную.
Преступление Стаса заклеймили банальной жадностью, нежеланием официально оформить развод и делиться совместно нажитым имуществом. И, разумеется, мы хранили полное молчание об острове Ежевского. Этот кошмар остался похороненным в самых темных глубинах нашей памяти.
На прежнюю работу я возвращаться не стала – нужно было залечь на дно, как выразился Паша. Поэтому он отвез меня в загородный дом своих родителей, коренных москвичей в невесть каком поколении. Здесь меня встретили с теплом и радушием. Его отца, знаменитого профессора Дорохова, я помнила еще по научным конференциям, где он блистал своей эрудицией. Мама же оказалась воплощением домашнего очага – нежная, добрая женщина, лелеющая мужа и обожающая сына. И все это – под мудрым, проницательным взглядом настоящей хранительницы семейного тепла.
Однажды утром, после чая с ароматными блинами, меня скрутило в тугой узел. Резкая тошнота подступила внезапно, заставив пулей вылететь в ванную комнату. Меня выворачивало наизнанку, а изнуряющая слабость растекалась по всему телу, парализуя волю. Мама Паши, всполошенная недобрым шумом, вихрем ворвалась в мою комнату. В её глазах, мудрых и понимающих, мгновенно отразилась вся картина.
Беременность. Слово грянуло громом с ясного неба, меня оглушило, повергло в оцепенение. После пережитого я и думать забыла о такой возможности. В сознании тут же всплыло надменное лицо Бориса, и новая волна тошноты скрутила меня в бараний рог. Не может быть! Столько лет тщетных попыток с мужем, изнуряющих мечтаний о ребенке, и вот, пожалуйста, в лапах этого циника – получайте, распишитесь!
Мысли о беременности заполонили все мое существо. После визита к гинекологу и УЗИ, срок подтвердился – шесть недель. Об аборте даже мысль была кощунством. Это будет только мой ребенок, мой долгожданный, выстраданный малыш, вымоленный у судьбы.
Видя мою подавленность, Паша метался по комнате неприкаянной тенью, терзаемый мучительным осознанием неизбежного. Я же молчала, раздавленная произошедшим. Мы оба понимали: с острова он вывез не только меня, но и крохотную жизнь, едва уловимо пульсирующую под моим сердцем – ребенка от Бориса Ежевского.
На следующий день, собравшись с последними каплями мужества, я объяснила Паше, что теперь в моей жизни появилась еще одна тайна, еще один тяжкий камень, который мне придется нести на плечах, тщательно оберегая от Бориса Ежевского. И он, Паша, тоже должен стать хранителем этой тайны, верным стражем моего секрета.
Пашка, святая душа, искренне считал, что украсть ребенка у отца – последнее дело. И мне пришлось излить ему всю горечь пережитого, рассказать о циничном предложении Алекса, о распущенных нравах, царящих в том доме. Он слушал, молча, как гранитная скала, впитывая каждое мое слово. Мы долго спорили, до хрипоты. Но, обсудив все до мельчайших деталей, пришли к единому, горькому выводу: такие пресыщенные, циничные люди ничего, кроме разочарования, этому ребенку не принесут. Испорченные деньгами и властью, они и малыша заразят этой гнилью, отравят его душу.