Свора голодных собак, состоящая в основном из благородных пород, чьи хозяева, бросив их на произвол судьбы, умотали в Стамбул, терроризировала город. Десятки мопсов, баллонов, китайских хохлатых, чихуахуа, карликовых пинчеров, йоркширских терьеров и прочих низкорослых тварей, еще не так давно взирающих на мир из окон «Майбахов» и «Бентли» - сейчас являли собой жалкое, но в тоже время страшное зрелище. Привыкшие к регулярному питанию и медицинскому обслуживанию, сейчас, оставшись без всего этого, собаки окончательно озверели. Они нападали на людей, в основном стариков и детей, жрали кошек и крыс, словно стая амазонских пираньей выжирали куски мяса у лошадей и коров, а когда те, обессилевшие падали на землю, съедали все остальное, оставляя после себя кучи обглоданных белых костей.
Утром несколько повстанцев попытались проникнуть в город под видом амишей, но их поймали и повесили прямо у памятника генерала Корнилова. С революцией в город пришел голод. Запасы стратегического склада Министерства обороны были разворованы и проданы еще несколько лет назад. Повстанцы блокировали все дороги, обстреливая любую машину, пытавшуюся вырваться из цепких рук блокады. Один батальон матросов, оставшийся верным старым властям, удерживал оборону морского порта. У КПП столпилось порядка двух тысяч человек. Молодой мичман, больной чахоткой, с окровавленным платком у рта, сипло кашлял и все время говорил по мобильному телефону. Слава богу, сотовая связь в городе еще работала, но как надолго - никому неизвестно! Справа и слева от ворот установили два пулемета «Максим», привезенные из местного краеведческого музея. Матросы заправили ленты с патронами, смазали затворные механизмы и уселись за железными щитками. Мичман воспаленными глазами смотрел на шумную толпу. Многих он знал в лицо: это был «цвет» города, а в некотором роде и страны. Он узнавал депутатов государственной думы, телеведущих, которые напропалую поливали грязью всех и вся, министров, директоров холдингов, богатых педерастов со стажем, престарелых эстрадных исполнителей, с отвратительных морд которых маслянисто сочились целые реки ботокса, генералов, отказавшихся от присяги, банкиров, артистов, режиссеров и художников. Все, с кем раньше ассоциировалась прежняя власть, трусливо бежали прочь из России, думая только лишь об одном- чтобы их не ограбили и не отобрали подшитые под трусами ремни, плотно набитые валютой и драгоценностями. Толстые тетки с силиконовыми сиськами, увешанные бриллиантами, как новогодние елки, матерились друг на друга, брызгая слюной и остатками ветчины. Их жирные кобели в дорогих пальто и шубах не отставали от своих жен. Они пинались, дрались, вспоминали друг другу все самые отвратительные грехи, которые мог выдумать только великий Данте. Полковники плевали в лица своим генералам, бывшие депутаты государственной думы отчаянно прорывались без очереди, напоминая о своем привилегированном положении. Но это лишь раздражало толпу. Вот какого-то особо резвого слугу народа огрели по голове золотым канделябром, от чего бедняга упал в грязную снежную жижу, обливаясь кровью и сверкая золотыми зубами.
- Держать строй! - время от времени кричал мичман. - Никого не пускать!
- Господин офицер, - подмигивая офицеру шептал известный ведущий Соловьев-Седой. - Вы же меня узнаете, господин офицер, прошу вас, умоляю, Христом богом прошу, пропустите меня на пароход. Ведь меня повесят, всенепременно повесят! Я вам дам сто тысяч долларов, - добавляет шепотом, заискивающе заглядывая в глаза.
Мичман с высоты своего роста смотрит на это жалкое зрелище, еще не так давно вещавшее со всех экранов о негодной политике запада, ядерном пепле, величии России - теперь трясется перед ним, то и дело вытирая рукавом постоянно бегущие сопли. Его немытая голова стала прибежищем сотен вшей. От пальто разит мочой и едким табаком.
- Не велено, господин Соловьев-Седой, - холодно отвечает мичман.
Офицер, понимая, что сейчас в город вот-вот ворвутся передовые части Хихикающего Хирурга, осознает, что он и его взвод станут единственным препятствием на пути революционных полков к выходу в порт.