За год до своей смерти у дверей грязной таверны, офицер Ричард Кроуфорд стоял на палубе торгового судна «Мэйфлауэр», держащего курс из Бомбея в Сидней. Это был обычный рейс, связанный с перевозкой пряностей. Трюм корабля был битком набит мешками с красным и черным перцем, корицей и тмином, гвоздикой и сандалом. Несмотря на жару, Кроуфорд был одет в просторные штаны из легкого бомбейского шелка, белоснежную рубашку с широкими рукавами, поверх он всегда носил темно-зеленую жилетку. Длинные волнистые волосы покрывала белоснежная шляпа. Высокие сапоги до колен, всегда начищенные до блеска, отражали серебряными бляшками солнечные лучи. Не одно сердце бомбейских красоток разбила черная борода и пронзительный взгляд красавца Кроуфорда. Но он оставался верен своей любимой и единственной жене красавице Мадлен.
Соленый ветер трепал кудри мужчины, а он напряженно всматривался вдаль. По словам капитана они должны были уже давно обогнуть мыс Соленый, но его очертания все никак не появлялись. Около двух часов дня наконец показалась земля. Ричард первым заметил тонкую тёмную полоску, расплывшуюся в синеве океана. Капитан вышел на мостик, он взял подзорную трубу и всмотрелся вдаль. Кроуфорд отчетливо услышал грубое морское ругательство, которое вырвалось из уст старого морского волка. Но Ричард и сам понял, что этот кусок земли никак не мог быть мысом.... Жара плавила корабельные снасти с такой остервенелой силой, что они вот-вот могли слиться в воду. Шхуна бросила якорь у острова. Лазурная вода отражала все цвета радуги, переливаясь и искрясь под палящими лучами солнца. Капитан приказал спустить шлюпку. Ричард Кроуфорд вызвался первым ступить на неизвестный доселе остров. Карта упрямо твердила, что ближайший участок земли, который может появиться перед глазами команды "Мэйфлауэра"- это острова Бенджамина Кука. В шлюпке сидело три матроса и помощник капитана. Ричард, на всякий случай вооружившийся револьвером и мачете, сидел на корме. Офицер Кроуфорд обратил внимание на идеальную тишину, которая опустилась в тот момент на этот кусочек океана. Помимо тишины его интерес вызвала совершенно странная акустика, непривычная и нереальная. Ричард уже имел дело с подобными звуками и игрой эха. Это было в театре в Мадрасе, куда он забрел два года назад. Гулкое эхо разносило голоса актеров, отражаясь от деревянных стен, грязного потолка и нескольких десятков стульев, расставленных в идиотском хаотическом порядке.
Когда моряки принялись грести, звук, издаваемый их веслами о воду напомнил офицеру то самое эхо, которое он слышал в театре. Будто не было открытого океана за бортом шлюпки, не стоял на якоре красавец "Мэйфлауэр", не шелестел прибой, поглаживая своими зелеными волнами белоснежный песок неведомого острова. Ричард несколько раз "продул" уши, как он часто делал это во время сильного шторма, чтобы избежать наступления морской болезни. Но ощущение нахождения в какой-то дорогой и совершенно бессмысленной своими размерами декорации не покидало господина Кроуфорда ни на секунду. Каждый всплеск весел, каждый вздох матроса и бранное слово помощника капитана, оставалось в нескольких метрах от Ричарда, и снова возвращалось в его мозг. Офицер был уже готов поверить, что все происходящее сейчас с ним - обычный сон, готовый унести своего хозяина в далекие земли, где среди бесконечных лавандовых полей, усеянных белой галькой дорожек, ионических колонн и античных храмов, у алтарей которых до сих пор горит огонь, пахнут благовония, а по большим праздникам умудренные сакральными знаниями жрецы, приносят в жертву очередного быка, или золоторунного барана. Когда нос шлюпки уперся в песок прибрежной полосы, в голове Кроуфорда раздался звук хрустящего январского снега на окраине Бостона. Матросы, видимо, тоже почувствовали сильный диссонанс между звуками, которые они слышали и той реальности, в которой они привыкли существовать повседневно. Но отсутствие хоть какой-то доли пытливого ума позволяло природе продолжать бессовестно обманывать их.
Когда Ричард прыгнул в воду, он почувствовал, как прибрежный песок моментально стал засасывать его. Офицер с большим трудом переставлял ноги, чтобы избежать участи быть проглоченным зыбучей трясиной таинственного острова. Помощник капитана предложил разделиться на две группы - одна пойдет на восток, а другая соответственно - на запад. Офицер Кроуфорд кивнул в знак согласия - это было единственное правильное решение в подобной ситуации. Вместе с Ричардом отправился высокий гнусавый матрос со странной фамилией Боб Ко. Он был одет в темно-зеленый камзол с золотыми обшивками пуговиц, отложным воротником, так же расшитый золотой ниткой. Кожаная, видавшая виды, треуголка роняла тень на половину лица мужчины. Пот градом катился по лбу, вискам, затылку, впитываясь в грязный платок, повязанный поверх жилистой шеи матроса. В правой руке Боб Ко держал револьвер, готовый выстрелить в любой подходящий момент. Матрос прихрамывал на левую ногу - большой мозоль на пятке, который Боб совсем забросил лечить, загноился и источал такую вонь, что Ричард Кроуфорд, шедший немного позади, сначала изо всех сил зажимал свой большой нос, чтобы хоть как-то заглушить отвратительные гнилостные флюиды, расползающиеся по всей прибрежной полосе незнакомого острова. Зубы матроса практически прекратили свое существование несколько лет назад - большая часть из них представляла кривые ряды черных пеньков. Когда Боб улыбался, от него шарахались даже лошади у портовых таверн. Офицер Кроуфорд недолюбливал этого грязного, вечно страдающего от венерических заболеваний матроса. В каждом порту, куда причаливала «Филадельфия», Боб, сходя по трапу на сушу, тут же попадал в цепкие лапы портовых шлюх, которые за его же кровно заработанные деньги, одаривали беднягу целым букетом самых экзотических заболеваний, посвящённых любвеобильной античной богине Венере. Много позже, после бурных ночей, блужданий по грязным комнатам публичных домов, с их клопами, вшами и тараканами Бомбея, Мадраса, Сянгана, Стамбула и Афин, бедняга Боб тратил остаток своих денег на шарлатанов, посмевших именоваться лекарями. А те, в свою очередь, с упоением выписывали самые невероятные рецепты, большая часть которых была замешана на смеси сурьмы и ртути, от чего матрос страдал ничуть не меньше, чем от язв, фурункулов и гниющих гениталий.