(Отрывок из романа читает народный артист России Александр Ревва, «Театр у микрофона», запись «Из фондов радио», 2043 год).
- Блядская жара! Духота! И эти блядские джунгли!
Эти несколько слов сидели в моем восполненном мозгу пять последних дней. Еще вчера я был самым тихим пациентом палаты номер 34 Колпинской клиники для душевнобольных. Меня определили туда соседи, которые посчитали, что искусство, которому я отдал всего себя, расходится их представлением о прекрасном. Да и хуй с ними, я все равно буду лепить из говна всех местных долбоебов, которых причислили к лику святых распоряжением городского головы. Да! Я буду ваять из говна. Но я же беру для этого отборное дерьмо, из сортиров Богоявленского и Христопродаженского монастырей. А где, как не там взять истое святое говно для таких скульптур? Намоленное и прозрачное, как слеза младенца? Когда мой пантеон практически был готов (оставалось только позаботиться о том, чтобы минимизировать неприятный запах), ко мне в мастерскую постучалась довольно симпатичная женщина и четверо мужчин в опрятных белых лосинах. Они предъявили ордер, подписанный прокурором уезда Филипповым. Меня заковали в кандалы, а эта смазливая вафля принялась ломать мои скульптуры! Три месяца в Колпинской больнице не пошли мне на пользу, признаться, они не кому не идут на пользу. Мне делали клизму, кололи лекарства, давали одну белую таблетку ежедневно и одну красную через три дня. К рождеству меня перевели в городскую психиатрическую клинику имени Ленинградской Святой - Ксении Арнольдовны Собчаг. Прошло пять долгих лет. Я смирился с ролью умалишенного, которая с каждым днем нравилась мне все больше и больше. Из-за моего буйного характера и постоянных непроизвольных газов, главный врач определил отдельную палату с видом на нужник графини Скобелевой-Михалковой. В ночь на Ивана Купала ко мне, через балкон, пробрался один мужчина в грязном трико и бутылкой самогона в руке и предложил поработать революционером в одной жаркой стране. До сего момента я и понятия не имел, что на земле есть такие места, где никогда не бывает зимы. Не выпадает снег, с деревьев не облетает листва, а осенние северные ветры не рвут во дворах мокрое белье с веревок. Мужчина имел странную синеватую кожу, которая постоянно отшелушилась и опадала на кафельный пол. Я не задумываясь подписал договор - лучше жаркие страны, чем отдельная, но все же палата в доме сумасшедших! Заранее оговорюсь, он предупредил меня, что в конце рассказа меня убьют. Тогда, в Колпино, я не придал этому особого значения. Как только моя подпись жирной кляксой упала на бумагу, я почувствовал легкое покалывание во всем теле и головокружение. Мои веки отяжелели, и кошмарный, тревожный сон сморил меня, унеся куда-то в бездну алкогольного запоя.
- Блядская жара! - не переставал повторять я, вытирая пот со лба и жиденькой черной редкой бороды (в жизни я выглядел совершенно другим).
Пятые сутки я сидел на берегу океана и курил сигары. Они были толстые и чрезвычайно крепкие. Справа, прямо в песке, стоял большой сундук с кубинским ромом в темно-зеленых бутылках. Время от времени я откупоривал очередную бутылку, хорошенько прикладывался к ней, закусывал зеленым бананом, а потом крепко засыпал, так и не научившись сдерживать желания своего мочевого пузыря. На шестой день ко мне явился настоящий ангел в виде высокого молодого человека с такой же бородкой и крепким взглядом на жизнь. Все начиналось обыденно, даже для острова свободы: я проснулся рано утром, шорох прибоя заставил меня в который раз ущипнуть себя за сосок. Марево галлюцинации палаты Колпинской больницы растаяло, и я ударился носом в раскаленный воздух тропического острова. Мне пришлось долго откупоривать очередную бутылку рома. Горячий сургуч на пробке никак не хотел поддаваться. Наконец, торжество человеческого безумия взяло верх: я ударил себя бутылкой по голове- пробка вылетела и упала в песок (она немедленно проросла симпатичными зелеными ростками конопли). Сделав первый глоток шестого дня, я почувствовал себя намного легче, чем год назад на процедуре пятилитровой клизмы у фельдшера Карцева.