- Но пасаран, - голос возник из ниоткуда.
Я протер глаза и увидел высокого кубинца с белой кожей в армейском камуфляже. Ни слова, не поняв из того, что он сказал, я ответил на понятном в этой галактике наречии:
- Аста ла виста, синьор Альенде!
Кубинец громко рассмеялся и тоже достал из заднего кармана своих армейских брюк сигару.
- Че ге Вара? - спросил он снова, указывая на мой бейдж с одноименной надписью на латыни.
- Си, Че ге Вара, - закивал я, стараясь сфокусировать взгляд на кубинце.
- Соло уно премто да вос?
- Компренте, де ла престо, дуо премто, комраде!
Кубинец снова одарил меня лучезарной улыбкой.
- Фидель Кастро, - он протянул мне правую руку.
Я по привычке поцеловал мизинец Фиделя, стараясь припомнить все домашние обычаи кубинских повстанцев.
- Нуа, парлата гремо сомпраменте, комраде, бене сиу фаристаондале чикье си, немпреме?
Я почесал затылок и бросил невпопад:
- Си, варга ди дио, санта фе анлдекускано битто иори.
Через час мы сидели под высоченной кокосовой пальмой, пили ром, курили сигары и болтали, болтали, болтали.
К вечеру на берег слетелись американские цапли. Так по крайней мере мне сказал Фидель. Мы разделись догола и начали гонять их резиновыми тапочками по всему побережью, приговаривая: «Янки перлето хомуста!». Когда все цапли были убиты, или изгнаны с привычных мест нерестилища, Фидель снова уселся под пальму, отхлебнул половину бутылки рома, выкурил целую! сигару и произнес свою историческую фразу, которую потом повторил император Север в седьмой Рекурсии:
«Революсьон уно моэрто, вива селебрата, гранта рио гранде падре чикита!»
Мне было трудно привыкнуть к его языку, но вскоре его вкус с ароматом рома и сигар пришелся мне по нраву. Мы целовались, обнявшись на берегу теплого океана. Тогда Фидель предложил мне свергнуть казармы полковника Чапаева (не путать с персонажем книги Хемингуэя - «Лишний рот в замке Раневской»). Сами казармы располагались в восточной части острова. К ним вела одна единственная мощеная желтым кирпичом дорожка. Буквально в сотне метрах от нашего пристанища стоял бамбуковый кисок, в котором сидел толстый мужик в национальном костюме латышских фигуристов. Он сдавал в аренду ржавые, но пользующиеся хорошим спросом среди островитян велосипеды. Так как денег ни у меня, ни у Фиделя не было, мы убили капиталиста, расчленили его тело и бросили в океан (впоследствии на острове Свободы поставят памятник на центральной площади столицы - «Безымянный солдат революции» - который за глаза называли - жирный владелец велосипедов). Мы изъяли два велосипеда, Фиделю достался белый, а мне - темно-зеленый «Украина»* (*С 1957 года СССР тайно ввозил велосипеды этой знаменитой марки под видом гуманитарной помощи миллионерам, проигравшим в казино). По дороге к нам присоединилось порядка сорока подростов-геев. Они старательно напрягали свои упругие задницы, маня меня и Кастро в джунгли. Через три дня мы остановились у небольшого утеса. Казармы Чапаева были как на ладони. Я сказал Фиделю, что лучше наступать с запада, он согласился и мы поползли по-пластунски по горячему песку. Подростки-геи не отставали, иногда постреливая в сторону казарм из рогаток и пневматических винтовок. Полковник Чапаев, увидев, что революционные массы скоро ворвутся в оплот американской порнографии и наркомании, быстро переоделся в тело Мерлин Монро и смотался с острова в компании какого-то престарелого миллионера на его прекрасной яхте, которая утонула за два года до описываемых событий при известных обстоятельствах.
Утром весь остров был наш. Фидель тут же потерял лицо, превратившись в Человека без Лица. Он очень сильно переживал за свою власть и ревновал меня к народным массам. К вечеру Фидель - иуда указ, согласно которому я должен был отправиться на Филиппины с целью освобождения народных масс от гнета капиталистов и эксплуататоров. Ночью меня выбросили с парашютом прямо на главный остров Филиппин - Суровый. Я спрятал парашют в расселине на берегу моря. До утра мне пришлось настраивать радиопередатчик, чтобы отстучать первую радиограмму Человеку без Лица. Но то ли аккумуляторы отсырели, то ли мне не положили несколько запасных ламп в комплект, в общем, я остался без связи с Островом Свободы. Утром я позавтракал свежей фуагра, черной икрой, бараньими ребрышками и запил холодным шампанским. В 10 часов я увидел первые народные массы. Несколько сот человек брели по размытой дороге. Они несли какие-то палки, на которые аборигены нацепили красные и желтые тряпки. Двое дюжих молодцов несли на руках деревянную картину с изображением немолодого грустного человека в мохнатом головном уборе, с жиденькой бородкой, и нездоровым взглядом. Позади слышались звуки горного песнопения старух без вставных челюстей. Три сотни мальчиков и девочек в холщовых рубашках до пят несли игрушечные виселицы. От народных масс разило водкой, вареными яйцами, луком, борщом и человеческим потом. От запаха немытых подмышек ста сорока молодых девиц с накрашенными лицами, меня стошнило прямо в песок. Все толпа остановилась у моря. От нее отделился статный толстый мужчина в черном платье. Он стал на четвереньки и стал громко кричать на воду. Мне ни разу не приходилось видеть столь странного и дикого обряда. Этот вой продолжался без малого полчаса. Затем все толпа разделась догола, кроме толстопуза в платье и бросилась в море. Они плескались, брызгались, кричали и плакали. Постепенно люди стали пропадать. Я заметил чернильное пятно, расплывающееся неподалеку. Оно приблизилось к купающимся и... Рыбы! Небольшие рыбы с лицом того самого человека на деревянной картине! Они без зазрения совести жрали людей, не разбирая кто где и как! Когда крики стихли, толстый человек в черном женском платье стал бродить по берегу и собирать вещи и ценные предметы только что съеденных заживо народных масс. Я выбрался из своего укрытия, надев на лицо, на всякий случай, маску смирения от известной русской балерины. Увидев меня, мужчина недоуменно посмотрел на море, потом снова перевел взгляд на мои ноги.