Вторая часть романа «Жорж Великанов, история болезни», погружает читателя в мир, который снится зимой 1952 года больному шизофренией, молодому комсомольцу - Георгию Великанову. В собственной реальности Жорж Великанов предстает перед нами в виде редкого ученого-трилобита, активного исследователя Рекурсии (многомерных и многополярных пространств метафизической бесконечности постоянно убывающих миров). Начальник Жоржа - Сергей Леонтьевич - голубой трилобит-алкоголик. Он поручает молодому человеку расследовать загадочное самоубийство молодой девушки Эвелин Макхейл, совершенное 1 мая 1947 года на Манхэттене. По его версии - поступок Эвелин является цепью закономерных событий, напрямую связанных со способом перемещения таинственного Хранителя между срезов Рекурсии. Жорж отравляется в 1947 год, однако, вследствие сбоя временного локомотива, оказывается на Манхэттене тридцатью годами позднее. В качестве прикрытия он пользуется телом известного советского ученого-археолога, профессора Севера. Не найдя ответа на крыше здания, откуда девушка совершила свой прыжок, Великанов нащупывает единственную нить, которая приводит его в «Город». Там он знакомится с Сидом Шумским (После трансформации Джона Солбери в Человека без Лица Сид вынужден иммигрировать в Лондон в тело десятилетнего мальчика Оскара Вульфа). В «Городе» правит «Грошовый Человек». Жорж уверен, что Эвелин связана с ним. Сергей Леонтьевич поручает Великанову собрать 12 Апостолов, которые должны попасть в город на Внеочередную Тайную Вечерю и решить проблему Эвелин. Однако, метафизическая линия метрополитена передвижения по Рекурсии ломается, и апостолы гибнут в бесконечности своего падения к точке Горизонта Событий.
Жорж догадывается, что Сид Шумский - самозванец. Но времени выяснять, где находится настоящий Сид у него уже нет. Молодой трилобит приходит к выводу, что Хранитель использует тела молодых девушек для передвижения по Рекурсии собственного незаконнорожденного сына.
Роман оканчивается выпиской из истории болезни Георгия Великанова.
Борис Берш
"Ножка цапли"
Книга первая:
«Соблазненные Революцией».
Предисловие незаинтересованной стороны.
Признаюсь честно, господа, роман «Ножка цапли» после первого прочтения не произвел на меня сильного впечатления. Ни своей жесткой, порой на грани фола, сатирой, ни новыми литературными находками, ни неподдельным юмором, ни превосходным умением автора использовать всю палитру и богатство языка настоящего рассказчика. Но, спустя два года, я вернулся к этому произведению снова и перечитал его «другими глазами». И тогда роман раскрылся во всей своей красе, произведя в отношении вашего покорного слуги эффект тяжелого нокаута! История того, как мне посчастливилось стать первым читателем романа «Ножка цапли», а также практически единственным душеприказчиком его автора, занимает особое место в моей жизни. Но обо всем по порядку.
Два года назад меня пригласили в один уважаемый университет прочитать несколько лекций об этимологии и эволюции языческой символики Северного Причерноморья во 2-4 веках н.э.. Я с радостью согласился, тем более, ВУЗ гарантировал приличный гонорар, и райские условия жизни на берегу моря. В первый же день, после лекции, ко мне подошел молодой человек - лет тридцати. У него был очень болезненный вид, что впрочем, оказалось правдой. Несмотря на жару, он был одет в черную рубашку, поношенные джинсы и туфли на толстой каучуковой подошве. Длинные, прямые волосы незнакомца ниспадали на его плечи грязными сосульками. «Марат Туша - писатель», - представился он. Я протянул ему руку для рукопожатия, но Марат то ли нечаянно, то ли намеренно убрал ее за спину. Часы показывали половину шестого, и я надеялся хотя бы полтора часа понежиться в шезлонге на берегу теплого моря. Молодой человек, в отличие от меня, не торопился. Он целую минуту пристально, я бы даже сказал, придирчиво осматривал меня с ног до головы, а потом, видимо, приняв какое-то известное лишь ему одному решение, выложил передо мной на стол видавший виды скоросшиватель. Я вежливо спросил его о содержимом папки. Марат не ответил и стал развязывать тесьму, которой были перетянуты картонные страницы скоросшивателя. В тот момент мне в голову пришла одна единственная мысль: «А этот фрукт психически болен». По роду своей деятельности мне приходилось не раз сталкиваться с подобного рода «персонажами». В самом начале своей карьеры я терпеливо выслушивал разный бред, стараясь опровергать его, пользуясь своим интеллектом и безукоризненным логическим аппаратом. Мне приносили килограммы бумаги, исписанной неровным почерком графомана, утверждая, что только их «творение» есть суть исключительно «гениальное произведение», навеянное творчеством очередного безумца. С годами я приобрел иммунитет к этой публике. Скажу честно, кроме раздражения, я не испытывал к ним никаких иных чувств. Но этот парень был другим. Клянусь богом, если бы я мог вернуть назад тот день, когда Марат впервые подошел ко мне, я сделал бы все иначе. Но время - неумолимый страж наших ошибок. Оно не прощает нам малодушия и не упускает шанса отомстить за неверно принятое решение. «Это мой роман, - сказал Марат, одарив меня самой лучезарной улыбкой в мире. - Прочтите его, пожалуйста. Мне очень дорого ваше мнение, как специалиста». Я попытался убедить его, что не занимаюсь чтением рукописей художественных произведений, а тем паче, их рецензированием, но на лице Марата продолжала сиять такая безмятежная улыбка, что я не смог устоять и пообещал исполнить его просьбу. Он ушел, сказав напоследок, что не будет докучать мне лишними расспросами. Взяв скоросшиватель, я небрежно сунул его в свой портфель и отправился на пляж.