- Ваш самолет потерпел крушение через пять минут после взлета. Все пассажиры, кроме вас, погибли.
Сардина подмигнула Петросяну, и он подмигнул в ответ. Спустя несколько лет, Гарик с неохотой вспоминал об этом прискорбном случае. Зачем он подмигнул сардине? Что он хотел этим сказать: уважение, подобострастие, лесть, нежелание казаться невежливым, машинальную реакцию, условный рефлекс?
- А вы заранее готовились к этому, не так ли, господин Петросян?
Сардина вильнула хвостом, проплыла несколько метров, а затем снова вернулась к звезде эстрады.
- Скажите, вам что-нибудь говорит имя инженер Карлин?
Гарик на секунду задумался. Давно, очень давно, в спальне своего деда, сквозь запах конца семидесятых годов двадцатого века, клопов, старой мебели, сушеного укропа, резины, водки, жареного кофе, кипятка, пыли летнего зноя, пива в молочном бидоне, овечьего тулупа с грустными глазами, словно с картины Ван Дейка, чернил, перьевой ручки, старой газеты, банки с ядом против колорадского жука, журнала «Крокодил», розовых таблеток с ватным тампоном в прозрачном пузырьке, взрывом «Красной Москвы», «Шипра», «Тройного» одеколона, потного исподнего белья, настойки из винограда, русской водки, папирос на кухне и соленых огурцов, сбитого пепла на клеенчатую скатерть, мела на асфальте, деревянной лавочки, на которой сиживало не одно поколение жителей скромного дворика на задворках юга северной страны, велосипедного звонка, автомобильного клаксона, ветхой подшивки дореволюционных журналов «Нива», какой-то хрустальной статуэтки с изображением неизвестной аристократки в персиковом платье и веером в руках, потрепанных томиков Обручева, Дюма, Ефремов, Беляева, Толкина, Аматуни, Изумрудного автора, дедовской трубки с засосанным мундштуком, кожаной сумки, колких волос из парикмахерской, где в потомно кресле из дерматина, добрый брадобрей дядя Леша стрижёт тебя «под канадку», ромашек, одуванчиков, тополиного пуха, дедовской щетины, его заунывного пения после обеденной рюмки водки, запаха библиотечной книги, долгожданной и вожделенной... и сука... еще всех живых родных, близких... соседей, друзей... Всех, кто тогда был рядом с тобой, а ты не ценил ни грамма, ни сотой доли того прекрасного мира, который назывался простым словом жизнь. Он вспомнил, как летним вечером играл в футбол у забора с двумя мальчишками, с которыми он думал пойдет до конца своей жизни, а их отец - высокий статный мужчина с черными как смоль усами, улыбаясь смотрел за этой игрой, смеялся и потешно хлопал в ладоши. Утром узнал, что они погибли, врезавшись на мотоцикле в какой-то гребанный грузовик. И не понимал, как это возможно, еще вчера играть с ангелами в футбол, а утром узнать, что их уже нет на этом свете! Когда его крестная мать, добрая женщина с карими глазами, прожившая несчастную жизнь с мужчиной, который после ее смерти прожил еще, сука, уйму лет, избивал ее чуть ли не каждый день, умирала в страшных мучениях древней, как эта вселенная болезни - рак, перед смертью так жалобно смотрела на него. А он, чувствуя всем своим нутром, что больше никогда не увидит ее, кусал, сука свои губы в бессильной злобе, что ничего не в состоянии изменить, и даже больше того, смирился с самим существованием смерти в синих полиэтиленовых бахилах. Он пропустил мимо себя смерть близкого человека, который любил его как сын, она незаметно прошла мимо него, в болезни, многолетних мучениях, страдании и боли. Гарик собственными руками копал могилу его любимой собаки. Копал ночью, как вор. Голыми рукам, не обращая внимания на щепки и иголки с хилых сосен, врезающихся под его ногти, копал могилу псу, ставшему частью его самого. Собаке, которая никогда даже не помышляла предать своего хозяина. Той ночью что-то оборвалось в душе Гарика. Что-то перестало быть человеком и стало зверем в человеческом обличье. Пес, вскормленный собственными рукам, понимавший каждое слово, каждый звук, взгляд, эмоцию и всплеск своего хозяина, умирал на глаза Петросяна. Умирал, тяжело дыша, на полу, укрытый теплым одеялом. Умирал безо всякой надежды на завтра. Там, в парке, у могилы любимого пса Гарик...
Это выше моих сил, идите на хуй, господа...
Десятый апостол (Шут) вошел осторожно открыл дверь в подвал...
Резкий порыв ледяного ветра больно ударил в лицо шпиону. Мюнхен не был тем городом, куда он рвался после окончания академии КГБ. Но судьба направила его именно в Мюнхен. Шпион был одет неброско: светлая кожа, глубоко посаженные бесцветные глаза, пшеничные волосы, длинный нос, крепкие мышцы, хороший каркас из скелета. Он шел по дороге, не обращая внимания на слежку. Шпион давно привык к ней. Еще год назад, когда он случайно попался на покупке крупной партии фирменных свитеров, его физиономия примелькалась немецкой контрразведке. Однако, кроме коммерчески успешных проектов, шпион за несколько лет не получил ни одной секретной, или мало-мальски значимой информации. Черный «Мерседес» всегда сопровождал шпиона.