Весь мир перестал существовать для меня в ожидании начала работы. Человек, никогда за свою жизнь не написавший ни одной строчки, не сможет ощутить того чувства, которое обуревает настоящего писателя, когда он садиться за новый роман. Я двадцать минут смотрел на экран монитора, прежде чем начал стучать по клавишам: «Аэропорт встретил меня невероятным миксом из стали, стекла, бетона. Агент Браун ждал меня у автомата по продаже страховых полисов. Он постоянно курил, чувствуя, как драгоценное время утекает в небытие с каждой минутой. Курьер из Касабланки задерживался, что не входило в планы Брауна. Этим курьером был я. В моем чемодане лежала микропленка с чертежами секретной подводной лодки одного враждебного государства, которая специализировалась на выпуске ноутбуков. В их клавиатуре находились специальные сенсорные датчики. Они моментально отсылали информацию о напечатанном тексте на вражеский спутник.
Микропленка стоила жизни двум нашим лучшим агентам, верой и правдой служившим идеалам торжества свободы и демократии.
Я без проблем прошел паспортный контроль, подмигнув симпатичной девушке в униформе таможенной службы. На выходе в зал ожидания, я закурил папиросу, разглядывая потрепанный плакат, извещавший о лучшем отдыхе на Гавайях»....
Дрожь ушла. Я почувствовал усталость от перелета, сумасшедшей гонки в одной кабине с трансформером, невыносимой жары и странных сладковатых запахах, которые без спроса посмели вторгнуться в мой дом. За окном играла легкая музыка. Знакомая песня в исполнении шикарной Лоры Фицджеральд, возвращала меня в далекое прошлое. Я взял папиросы, надел белую безрукавку. Она, впрочем как и все вещи, уже нуждались в стирке. Соломенную шляпу и парусиновые штаны мне пришлось поискать в чемодане. Сандалии, которые мне пришлось купить втридорога в магазине аэропорта со странным названием «Муэйшхао - 7\11,5», жутко натирали между пальцами, отчего подошва немного прилипала к ступням, орошенная моей собственной кровью. Сумерки спустились незаметно и очень быстро. В тех местах, откуда я так поспешно сбежал, было несколько стадий подступавшей к городу ночи. Летом день растягивался до девяти - десяти часов вечера, потом свет постепенно начинал меркнуть, уступая место сиреневому цвету, от которого уже не было спасения. Эта тошнотворная часть ушедшего дня продолжалась до тех пор, пока на небе не появлялись первые звезды. Но и это нельзя было назвать полной темнотой: чернильное пятно слишком долго заполняло небосвод, будто спрашивая у своей сиреневой предшественницы права воцариться над городом.
В Зоне Картера было все наоборот - никаких полутонов, никакого намека на вечер. Небо в одно мгновение становилось черным, как чернила фирмы «Гоу энд Райт», и оставалось таковым до пяти часов утра.
Я вышел на улицу. С непривычки я забыл в доме платок, отчего мне пришлось вернуться обратно. Через пять минут я добрел до небольшого кафе. Это было одноэтажное здание, спрятавшееся среди пальм, жирных кактусов, восковых магнолий и жасмина. Справа от кафе плескалась чернильная вода довольно внушительного размера бассейна. Внутри заведения играла легкая музыка. Старый ламповый приемник с зеленым глазком посередине, без лишнего напряжения изливал в наступившую темноту заунывные трели двойника Фрэнка Синатры. За небольшим столиком сидел тучный седой мужчина с серебристой бородой. Точнее, слово «сидел» не совсем точно подходило к его горизонтальному положению, которое занимало его тело. У правой руки, лежащей на стеклянной поверхности, валялся перевернутый бокал. Чудом уцелевшая бутылка виски «Сотня Волынщиков» стояла на краю, а ее янтарное отражение отбрасывало длинную тень на толстые пальцы завсегдатая. За барной стойкой никого не было. На экране телевизора, висевшего в углу под самым потолком, показывали какую-то слезливую муть. Большой вентилятор на высокой подставке, изо всех сил дул в спину спящего мужчины. Источником энергии кафешки был розовый буйвол, прячущийся на заднем дворе.