Я допил до конца и сделал заказ, одарив Лору щедрыми чаевыми. Вернувшись в дом, я придвинул свой «Золингер-3», чувствуя нереальный подъем сил. Зелье беременной владелицы небольшого магазинчика чрезвычайно возбудило меня. Скорее всего, дело было в местных травах, на которых были настроены практически все местные напитки. Пришлось срочно бежать в ванную и лихорадочно дрочить, пока мощная струя теплой и густой спермы не брызнула мне в руку. Вытерев набежавший пот со лба, я помыл руки и, восстановив дыхание, вернулся за письменный стол. Очередная строчка выстроилась сама собой:
«Как написать книгу, чтобы ее никто не захотел прочитать? Любой уважающий себя автор стремится к признанию своего литературного гения. Он прилагает нечеловеческие усилия: пишет, страдает, переписывает, вновь пишет и вновь страдает. Не спит ночами, постоянно думает, держит в голове своих персонажей, литрами пьет виски, выкуривает тонны сигарет. А потом начинается самое страшное. Бесконечный поход в издательства. Отбивание порогов, нескончаемые беседы с ничего не смыслящими в этом деле редакторами, корректорами, секретаршами и клерками. По моему глубокому мнению, каждый редактор - это писатель-неудачник. Его сарказм и деланные умозаключения всего лишь ответная реакция конченного лузера на любое произведение. Этой мыслью я как-то поделился с моим приятелем по автомобильной парковке - Джеком Лондоном. Он сказал, что согласен с этим аргументом на сто процентов!
С каждым разом твоя надежда, что роман найдет своего читателя, тает на глазах, превращаясь в сонм несбывшихся надежд. Я же хочу написать антикнигу, у которой нет названия, нет начала и конца, нет продолжения, смысла, главного героя или героини, отсутствует идея, содержание, любовная интрига, воспитательный момент, лирические отступления.
Когда писатель сталкивается с редактором, тот старается переделать его под себя, под свой вкус. Он задает глупые вопросы...»
Я перестал печатать. Внимательно перечитал написанное и удалил написанное без следа. Зачем я это написал? Голубоватый курсор, не переставая, подмигивал мне в ожидании очередной строчки. И вдруг мне в голову пришла одна любопытная мысль: «Куда исчезают удаленные писателями строки, предложения, главы и абзацы их произведений? А порой, и целые романы? Что происходит с мыслями, переживаниями, перенесенными на бумагу, томимыми жаждой передать свои чувства, сокровенные мечты. Исчезают ли они без следа, или все-таки остаются где-то во времени и пространстве, в ожидании того бунтаря, который сможет соединить их в одно целое и представить на суд читателя?
Я внимательно осмотрел монитор своего «Золингера», затем взял лупу, пытаясь отыскать хоть какой-то намек на остаток моей писанины. Нет. Ничего. Ни следа. Пустота.
В Зоне Картера солнце гасло очень быстро. Его словно выключали, а потом рано утром вновь нажимали рубильник. Я не заметил, как ночь упала на крышу моего дома, слегка задев черепицу, прошуршав по водосточной трубе, и черной кошкой пробравшись ко мне в комнату.
- Ты уже подрочил? - знакомый голосок монаха чао-чао заставил меня резко обернуться.
Он сидел на улице, открывая и закрывая железную крышку хозяйского мангала.
- Ты меня напугал, - сказал я, косясь на свою правую руку, не представляя, как он узнал о моем постыдном поступке.
- Извини, Шумский, - карлик, наконец, захлопнул крышку и уставился на меня своими огромными глазами. - Пока ничего не вспомнил?
- А я ничего и не забывал, - меня раздражала самоуверенность этого недоростка.
- Понятно, - чао-чао бесцеремонно вошел в дом и стал принюхиваться. - Подрочил. Я чувствую запах твоего семени. Не переживай, это с каждым случается.
Монах чувствовал себя в моем доме слишком вольготно, словно мы были старыми приятелями. Он то и дело заглядывал в шкафы, обнюхивал углы, как это делает нашкодивший котенок, плевал себе на руку, а потом вытирал слюну о блестящую лысину.
- Ты не звонил еще мистеру Ли?
- Нет, я себя неважно чувствовал, - ответил я, чувствуя, что мой ответ больше похож на оправдание.
- Знаю, блевал полдня, а потом пялился на эту беременную сучку в магазине.
Меня удивила такая осведомленность монаха, в тоже время его беспардонность заставляла меня чувствовать себя крайне неловко.
- Откуда ты знаешь? - вспылил я, испытывая необычайное желание просто прихлопнуть этого назойливого, плохо пахнущего и вечно пердящего карлика.
- В Зоне Картера ничего не может долго оставаться тайным, господин Шумский. Сегодня ты позвонишь мистеру Ли и попросишь помочь справиться с депрессией.
Настойчивость монаха могла свести с ума кого угодно. Какого черта этот недоросток решил, что у меня нервный срыв. Напротив, я испытывал необычайный подъем, желание писать и писать, изливая на бумагу свои переживания, мысли и чувства.