Слуги и лакеи, за злато восхваляющие то,
Что мертвенному тлену подверглось раньше,
Чем родилось на свет,
Уже давно в аду пылающем,
В котлах готовят масло
Для господ своих!».
Джон Солбери отрывок из поэмы «Желтые подвязки» (Издательство «1765 год», Венеция, полн. собр. соч. Том 2, глава 6, страница 131).
НАЧАЛО
люди ходили... Нет не так... Были люди на земле, жара сковала все вокруг. Ветер нес раскаленное дыхание пустыни. Они сошли с ума. Они взрывают людей, убивают детей и женщин. Что происходит? Кто может дать хоть какой-то вразумительный ответ? Посмотрите на детей. Они не желают зла и смерти. Потом сырость. Она приходит ночью с запахом тины от бегущей по соседству реки, пот стекает по складкам шеи и капля жидкости постепенно впитывается уже и без того мокрой подушкой. С полей несет навозом и еще чем-то острым и неприятным. Десятки луженых лягушачьих глоток не дают заснуть. Еще эта жара в придачу. Стены дома за день засосали слишком много солнца. И теперь отдают это тепло, от которого ты потеешь еще больше. А утром твоя подушка вся мокрая, напившаяся желтой влаги сполна, стремительно летит на балкон поближе к солнцу, чтобы к вечеру немного просохнуть и снова забирать твои соки в себя, не переставая источать самый дерьмовый на свете запах. Трудно уснуть, когда они совсем рядом. Точнее сказать они вокруг тебя просто мы их не замечаем. Вода в реке временами очень грязная. Мутный поток рвется в море, бурля и перекатываясь на пологих склизких камнях. Он несется мимо старого мусульманского кладбища. Оно небольшое: дорога разрезала его пополам. Белый мрамор могил перемежается с заброшенными, почти исчезнувшими надгробиями. Серые камни давно сточили дожди. Они покрыты зеленым мхом, который окончательно доест их в следующем тысячелетии. К ним уже никто не придет. Никто не прочитает молитвы и не всплакнет, утирая слезы грубым холщовым платком. А вот и они, только лежат под свежими, искусно вырезанными резчиками мраморными плитами самой причудливой формы.
Здесь река словно зная о мертвецах покоящихся прямо на ее живописном берегу, сбавляет ход, и тут же снова рвет и мечет, постепенно подмывая пологий берег, укрытый от любопытных глаз четырехметровыми стеблями зеленого камыша. Большую часть года река чиста как слеза младенца. Стоя на невысоком мосту можно без труда разглядеть плоские гладкие камни, зеленые, как листья салата, водоросли, банки из-под пива, поблескивающие своей серебристой чешуей, велосипедные колеса, автомобильные покрышки, пластиковые бутылки, слегка подернутые какой-то зеленой слизью, все дно усеяно свинцовыми грузилами и ржавыми рыболовными крючками, которые так и остались напоминать собой о нерадивых рыбаках прошлого. Рыбу ловят обычно на хлебный мякиш. Мальчишки приходят с длинными удилищами, но их терпения хватает лишь на то, чтобы забросить пару раз удочку, а потом со смехом начать кидать тяжелые камни с берега. При всем том мусоре, при всей этой грязи, которую люди бросают в речку, вода, по-прежнему остается чистой и прозрачной. Не очень далеко растянулась ровная дорога, по которой несутся убитые временем машины. Нередко слышится вой сирены кареты скорой помощи. Куда она спешит? Кто задумывался о том, кто сейчас лежит внутри машины на носилках? Может, это умирающий старик? Он тяжело дышит, болезненно морщась от яркого света и громкого стона сирены. В его руках зажата старая папка с рукописью, перевязанная толстой веревкой. Медсестра смотрит на умирающего, понимая, что старик вряд ли увидит завтрашний рассвет. Молоденькая девочка в белом халате еще не задумывается, что настанет тот день, когда вот так же ее положат на носилки, сделают какой-нибудь укол, накроют белой, пахнущей дешевым ароматизатором простыней и повезут, чтобы уже никогда не возвратить обратно в родной дом. Кто этот старик, стонущий под капельницей? Почему он один? Что за рукопись он пытается удержать? Неужели не нашлось никого из родственников, кто мог бы поехать вместе с ним. Поддержать его в трудную минуту, глупо улыбаться в палате, выбегая в коридор при каждом прерывистом вздохе. Но нет, старик умирает, умирает в одиночестве. Никто и никогда не задумается о том, какую жизнь он прожил. Что видел на своем длинном веку, что чувствовал. Почему его волосы рано стали седыми, что случилось с его семьей. Где похоронены его друзья, с которыми было выпито немало вина, проведено столько памятных моментов его жизни. Куда делся старинный особняк, который построил еще его отец, почему на том месте теперь фешенебельный магазин торгующий галантереей и всякой мелочью. Как он мог допустить, что дом, старинный, славный дом, где часто слышался детский смех, веселая болтовня его беспечных обитателей, сладкое мурлыканье черного толстого кота, который во время долгих зимних ночей, лежа у камина, щурился на горящие поленья, томно мурлыкая, когда хозяйская рука поглаживала его по мягкой, искрящейся в полумраке шерсти.