Тогда в далеком уходящем 1963 году, ничто не предвещало трагедии, случившейся под занавес эпохи. Никто из домочадцев не мог даже предположить, что скоро, старинный особняк превратится в ужасное место, наполненное болью и холодным крадущимся страхом, притаившимся за каждым поворотом, за каждой книжной полкой, уставленной ровными рядами старинных фолиантов, пахнущих нафталином и книжной пылью.
В тот памятный вечер погода выдалась не по сезону осенняя, хотя обычно, годами раньше, перед рождеством выпадало столько снега, что соседние коттеджи, стоявшие в низине, засыпало по самые крыши мягким, девственно чистым снегом. Лишь черные пальцы печных труб робко выглядывали наружу. Дым, струящийся в морозном воздухе перпендикулярно вверх, пронзал светло-серое рождественское небо, освещенное гигантским диском сонной луны. Снег скрипел под ногами, миллионами ломающихся снежинок. Если бы только было возможно опуститься на колени, взять дедовское увеличительное стекло и внимательно всмотреться в фантастическую, искрящуюся феерию причудливых форм микроскопических кристалликов замерзшей высоко в небе воды, поверьте, вам стало бы нестерпимо жалко разрушать это сказочное творение природы. Снег засыпал высокие ели, которые в те холодные годы выглядели жалкими наростами на ровной пушистой поверхности. И это несмотря на свои толстые десятиметровые стволы, усеянные пушистыми колючими лапами. О рождестве напоминали лишь разноцветные огни гирлянд, непонятно каким чудом оставшиеся в живых на ближайшей к коттеджу голубой ели. Лампочки словно вырастали из-под многометрового слоя снега, переливаясь всеми цветами радуги. Но в тот памятный рождественский вечер 1963 года все было совершенно наоборот. Снег почему-то застрял высокого в горах, будто капризный ребенок, не получивший желаемую игрушку, решил отомстить непогодой всем жителям небольшой деревушки.
Дворецкий Джон Смит был высокого роста. Можно сказать, что Джон мог служить идеальным натурщиком для любого художника, который бы вздумал писать портрет слуги, или дворецкого. Непомерно длинную шею дворецкого окружал накрахмаленный воротничок, плотно стянутый черным галстуком бабочкой. Его фрак всегда идеально чистый и выглаженный казался только что сошедшим с витрины дорогого магазина для прислуги. Туфли сорок пятого размера могли служить запасным зеркальцем для опоздавших на прием дам и их кавалеров. Лакированная поверхность отражала свет электрических ламп. Если бы кто-нибудь смог нагнуться и попытаться разглядеть особенную технику шнуровки, коей обычно, могут похвалиться шотландцы, он смог бы без труда увидеть свое отражение на носках лакированных туфлей. Джон имел худощавое, я бы даже сказал, субтильное телосложение. Длинные руки почти доставали до колен, а ладони дворецкого были настолько большими, что он, при желании мог спокойно обхватить голову любого взрослого мужчины. Узкие плечи, закованные в кандалы старомодного фрака, имели странную покатую форму, отчего Джон был вынужден подкладывать поролоновые подплечники, вышедшие из моды много лет назад. Стрелки на его брюках всегда казались эталоном прямой линии, нарушить которую мог только краткий курс Неэвклидовой геометрии, прослушанный где-нибудь в Принстоне. Я намеренно нарочито долго описывал фигуру и туалет дворецкого, чтобы постепенно перейти к его внешности. А внешность Джона была куда ярче его одежды и всего остального. Огромный длинный нос, слегка вздернутый на самом кончике, мог свидетельствовать о переливающейся через край гордости за собственное место, какой наделены все слуги в благородных, или претендующих на их место домах. Глаза мужчины всегда полузакрыты. Его рост позволял ему держать их в таком положении постоянно. Любой посетитель, пришедший в особняк, всегда был до нитки исследован цепким и опытным взглядом дворецкого. Губы Джона представляли собой две тонкие бесцветные полоски, служившие шатким основанием для его знаменитого носа. Эти полоски редко улыбались, и еще реже удивлялись. Две впалые бледные щеки разделяли лицо Джона на две части. Ах да, на носу мужчины приютилась большая коричневая родинка. В ее самом центре рос толстый, лихо закрученный вверх жирный волос. Джон, безусловно, знал и догадывался об этом существенном недостатке, но слишком консервативный характер дворецкого не позволял вносить какие-либо существенные изменения в конструкцию лица без соответствующего согласования со своим собственным Я. Уши слуги были настолько большими, что его мочки могли совершенно свободно достать до стоячего воротничка рубашки. Острый кадык на длинной шее поднимался то вверх, то вниз, в тот момент, когда дворецкий собирался что-то спросить или ответить. И вот только тогда его рот открывался, и на свет божий выпадали спокойные, тихие слова, которые можно было ожидать от талантливого психотерапевта, или философа, но никак от простого дворецкого. Джон был женат на скромной тихой женщине. Она была в два раза моложе мужа. Жену дворецкого звали миссис Дороти Смит. Семья Смит третье поколение работала в доме Лоуренсов. Дед Джона - Оливер Смит верой и правдой служил в особняке. Он прожил долгую, но не совсем счастливую жизнь. Через три года, когда его наняли слугой, страшная эпидемия гриппа случилась в городке, и мистер Оливер Смит подхватил эту неприятную болячку, которая свалила его в постель на долгих три недели. А после выздоровления выяснилось, что грипп дал осложнение на слух. А еще через полгода Оливер окончательно оглох. Но мистер Джейкоб Лоуренс - тогдашний хозяин фамильного особняка сжалился над бедным слугой и не выставил его на улицу, как тогда поступали многие хозяева по отношению к своим преданным работникам. Оливер страшно обрадовался этой новости и старался как мог ублажить своего покровителя и, как он сам любил говаривать: Ангела-хранителя. Но от глухого слуги проку как от трехногой лошади. Оливер все время торчал у кабинета мистера Лоуренса, чтобы невзначай не пропустить звона серебряного колокольчика, который стоял на столе у хозяина дома. Бедняга Оливер не услышал бы этот сигнал, если бы даже вместо колокольчика к его уху приставили колокол с баптистской церкви святого Варфоломея и стали в него со всей силы трезвонить. Но слуга надеялся, что ему все-таки еще доступны некие звуковые сигналы, поступающие из внешнего мира, что, впрочем, часто становилось причиной курьезных, или пикантных ситуаций, в которые без конца попадал Оливер Смит. Однажды, слуге почудилось, что он слышит звон колокольчика: он вбежал в кабинет господина Лоуренса, где застал хозяина дома в совершенно непристойной обстановке: молодая горничная - Луиза - устроилась на коленях у хозяина дома, весело хихикая, и теребя старика за три единственных сохранившихся на голове волоса. При этом ее правая нога вела себя просто вызывающе: она почти взгромоздилась на тщедушное плечо пожилого джентльмена, чем вызывала неописуемый восторг со стороны хозяина кабинета. Но и после этого случая Оливер остался служить в доме. Мистер Лоуренс строго-настрого приказал излишне услужливому «глухарю», как за глаза величали Оливера Смита между собой домочадцы, появляться поблизости от кабинета. Через два года Оливер женился на скромной вдове, бывшего морского офицера, который долгое время провел в восточной Индии и Новой Зеландии. И вот когда наступил долгожданный момент возвращения мужа в родной город, кстати, успевшего накопить приличное состояние и перевести все деньги на счет жены, он был зарезан местным пьянчугой на пристани у вонючей забегаловки из-за трех долларов. Правда убийца, к слову сказать, так и не успел их пропить - был схвачен полицией, а через три дня повешен у городской ратуши за пиратство и разбой в акватории Севастополя. Вдова - Мадлен Кроуфорд недолго горевала, а чего ей было собственно горевать, когда собственный муженек годами пропадал черт знает где, и навещал ее лишь наездами, а потом снова уходил в плаванье. И тут вдову засватали за нашего дворецкого Оливера Смита. Мадлен сначала и слышать не хотела о нем, но потом хорошенько поразмыслила, взвесила, так сказать все за и против, взглянув на себя в зеркало, безропотно согласилась.